vorewig

Огюст Левек. "Вакханалия"

Я подношу 50 грамм купленного Courvoisier к носу, поудобнее откидываюсь, принимаю многозначительный вид, небрежно взболтнув коньяк, вдыхаю его смолистые пары. Кругом полутемь, играет джаз, передо мной, как завещал царь-батюшка Николай, дольки лимона. Ну что ж, бунинская аллея якта эст: пригубив капельку, экстатически закатываю глаза, откидываю голову и блаженно расслабляю мышцы лица. Всё — я герой, пошли пузырьки волшебства.

Палит жаркое солнце, под конем брусчатка — копыта звонко отскакивают. За мной спешным маршем идут когорты. Вот я, спешившись у ворот, иду к сенатору — он держит лавровый венец. Чуть наклоняюсь и получаю знак могущества: я триумфатор. Играют трубы, гудит толпа, ожидающая героя. Вот и я, Элиас, — на верном гнедом, гарцуя, въезжаю. Римлянки бросают цветы, мальчишки смотрят с завистью, старики одобряюще крякают.

Прошло три часа, едем домой, я уже не герой — не пьян, но голова начинает болеть. Почему я казался себе Аполлоном?

Мы говорили уже об "управляемом греховодстве" в отношении чревоугодия, посмотрим теперь на пороки шире. Известно, что пороки это наслаждение, как настойчиво твердит нам реклама, предупреждая в то же время, что пороки это плохо.

Так формируется комплекс вины за тягу к плохим порокам, но подогревается и вожделение этого "запретного плода". Впрочем, порок как порок не продается (люди трусливы перед чистым злом): чтобы заработать, надо "отмыть" его от грязи и привести в подобающий вид — для этого маркетологи вслед за стариком Ницше незаметно перешли от дуализма этического (добро-зло) к эстетическому: под видом апполонического (героического) впаривают дионийское (низменное). Такая путаница дихотомий позволяет внешне морально твердому человеку загнать по удачной цене последние извращения под слоганом: "Добро и зло — кто разберет? Ведь главное Тебе побыть героем". Герой якобы не может быть плохим.

Покури наши сигареты, и будешь крут. Пей наш элитный алкоголь, и ты аристократ, вершащий судьбы мира. Пыхни нашу травку, будь героем выше закона.

P.S. Интересно, что сами римляне называли вакханалии либералиями.

Тропическое солнце ласкает твою кожу. Лежишь на золотом песке под пальмами. Дует ветерок, накатывают, шумя, волны. Кругом резвятся гурии, ты же сыт свербытийным удовольствием. Всего за тридцать рублей.

Речь идет о шоколадке Bounty, продающей "райское" наслаждение, стилизованное под Элизиум. Перед нами продажа обернутового с бантиком греха. Одни и те же медийные силы рисуют инфернальную соблазнительность еды, а позже учат как можно ее преодолеть и дважды войти в реку чревоугодия. Вуаля: система управляемого греховодства. Мифологи модерна, как всегда, колеса не изобрели — ведь это лишь пародия на христианское покаяние и искупление.

С появлением массового производства в развитых странах сто лет назад был снят продовольственный вопрос, и сейчас из категории "голод и выживание" еда перешла к маркетингу и массовой культуре. Она не может быть простецкой, просто фасованой без лейблов, дизайна и вкусных ингридиентов. Даже лапша быстрового приготовления и та спешит добавить вкусовые ощущения морских креветок и соуса маринара.

Еда не может быть едой, еда должна быть наслаждением. Мещанское таинство получения простых радостей, вроде глумата натрия, поднимает настроение во время торжественного вкушения и позволяет маленькому человеку приобщиться к общей развратной буржуазности, даже если на другое денег нет. Аналогично: рестораны и кафе сервируют, а журналы и телепрограммы показывают не перемешанные продукты питания, а кулинарные блаженства конвеерного производства. К изысканной стряпне аристократов XIX века это относится так же, как музыка Брамса к попсе.

Хлеб насущный стал хлебом прикольным. Что, казалось бы, в этом? Однако вместе с этим культивируется комплекс вины (и тут внимание!) не за чревоугодие, а за его страшные последствия — рак, холестериновые бляшки, излишний вес и прочая. Впрочем, выясняется, искушение победить нельзя, надо признать за собой слабость, затем вас ждут занимательные диеты, фитнес, йогурты, пилюльки и особо выпаренное мясо, втрое дороже обычного. Так добрая еда побеждает временно злую еду — и после затишья в этой манихейской борьбе, вы вправе вновь начать свой бесконечный путь. Эта цепочка замкнута до тех пор, пока еда — это наслаждение, т.е. всегда.

По той же схеме, чуть более олдскульно, работает отпущение грехов в христианстве: признание своей слабости (привет, Пелагий!), покаяние и затем вновь согрешение. Потому что грех — это удовольствие, запретное и искупляемое. Дамы и господа, благодаря схеме управляемого греховодства, мы можем покупать шоколадки и всяческие прелюбодеяния. По очень даже умеренной цене.

"Знаете, выставки — это пошло. Хипстеры не знают, чем занять себя. Гулять — скучно, в кино — попсово, театр — неинтересно, цирк и зоопарк — детско; не жрать же в ресторанах как животное. Так говорят они. И ходят на выставки, где приобщаются. К чему — точно неизвестно. Приобщаются. Точка. Хотя искренне ищущих удовольствия всё меньше. Туда ходят знаково: мол, я не лапоть, а был на выставке, вы были? — непременно сходите, там китайский фотограф и жопа посредине, оригинально и т.д. и т.п."

Первый абзац я закавычил, чтобы показать характерные рассуждения о выставках среди так называемой "нонконформистской" молодежи.

Никакой демифологизации тут нет; парадоксально подобные попытки разоблачения только подкрепляют мифологическую систему эстетического культа, капищем которого является Выставка. Коль нужно реформировать "духовно увядший" культ, значит, он и "божество", им почитаемое, существуют.

В классическом понимании выставка есть собрание предметов искусства и других объектов, призванных вызвать в посетителе определенную гамму чувств — от удивления, омерзения до удовлетворения и восхищения кумиром. А конечный итог — экстаз, вдохновение, новые мысли и темы для разговора с понимающими.

Итак, место, где созерцание доводит до экстаза. Как бы церковь и иконы, n'est-ce pas? И агиография, и арт-объект по себе не являются целью литургии/приобщения к "прекрасному" — это лишь проводники, спусковые крючки. Бесспорно, эстетический культ вторичен, как и любой другой иррациональный культ эпохи Модерна и Постмодерна, по отношению к христианству; а, может, его стоит отсчитывать и в третей степени — ведь католичество само дериватив от тела христианства per se. Впрочем, разница между гиперонтологическим референтом и симулякративным "прекрасным" так вопиюща, что задерживаться на этом не стоит

Когда схема "чувстводавки" в культе перестает работать, не вспомнить ли нам Мартина нашего Лютера? Ведь он успешно провел реформу культа, давшего сбой. Схожие признаки — выхолащивание сакрального/эстетического, показная помпезность/китчевость, хождения в "храм" как все, за компанию, просто так, церемониально, потому что больше некуда и проч. Аналогия пессимистичная: Реформация хотела от западного христианства чистоты и добра, а посадила семена демонов современности. Такое "обновление" стало боком.

Я не понимал раньше смысла фразы "король умер, да здравствует король", а теперь осознаю его чересчур — назвать культ (в т.ч. симулякративный) духовно мёртвым, не поможет убить его, а, напротив, прозвучит призывом к пуризму, к испепеляющему самоочищению и возрождению. Если культ уже не так хорош, как прежде, следовательно, культ хорош, просто он не хорош сейчас, так давайте его сожжем, пару миллионов убьем и потупеем немного, тогда он выйдет на новый уровень, мы снова проиграем, а "лютеранские" выставки победят. Как всегда.

Читает средневзятый человек газету или новости смотрит, а там президент или аналитик к слову присобачивает: "А ведь еще Гегель в N-ологии говорил..." Дальше цитата.

Смысловой сигнал здесь состоит не в афоризмe, а в факте ссылки на Гегеля, то есть легитимизации своего положения абстрактной интеллектуальной силой.

Речь, как вы догадались, идет не о философе Гегеле, а о мифеме массового сознания - о божке "гегеле". Современное информ. пространство — от школы до еженедельников — делают свое дело: миллионы людей никогда не читали и никогда не прочтут философов XVIII-XIX вв., но они (странным образом) почти все о них уже знают — так что и читать-то не зачем. Продвинутый обыватель, основнываясь на ночных телепередачах, журнале "Ньюзвик" и вузовском курсе по истории, вспомнит, что Гегель это про абсолют, диалектику и нацизм.

Медийные силы творят имидж каждой из фигур пантеона эпохи Модерна, и вот они почти такие же "родные" и "близкие" ребята как Пэрис Хилтон и Барак Обама. Что ж, в отличие от современных божков, не имеющих содержания, у тех оберток начинка была. Можно ли — вот вопрос — показать обывателям, что есть эти философы, о чем они писали?

К сожалению, нет. Рассмотрим, как работает сигнальная система восприятия информации на примере Гегеля (см. рисунок выше)

Эксперты, понимающие и применяющие Гегеля, представляются обывателям "жрецами", ибо они аппелируют к могущественному божку. Опора на Гегеля — знак ума и силы. "Значит, они могут править", - думает народ. Аналитикам (вполне логично) такое население кажется "быдлом".

И если эксперт выходит и говорит: "Остановитесь! Ну, что вы, Гегель - простой человек!" (можно подставить "права человека — просто набор слов, ничего сакрального", "не надо молиться отцам-основателям", то есть любую другую политико-философскую мифему), произойдет странное: толпа рассмеется, а потом закидает камнями. Дело в том, что он говорит "Человек — это человек", "Слова — это просто слова", а они слышат "Божок - это человек", "Сакральный принцип — это просто слова". А иначе обыватели физически не могут — других "гегелей", кроме медийных божков, у них в головах нет. К примеру, представьте, вы перенеслись в шестой век до н.э в Грецию, и стали говорить, что боги — плод воображения. Сократ вот попытался.

А если обыватель самостоятельно поймет, что к чему, спросите вы. Вполне может быть. Но тогда он перестает быть обывателем — и в этом замкнутый круг.