vorewig

Актовый зал ахнул, когда двери разлетелись и вошел Сам. Спереди и сзади бежала вереница черно-белых охранников, крючковатых щелкоперов, осветителей и прочей прислуги. Режиссер дал знак, актеры остановились.

Заняв спешно устланную бархатом ложу, Сам дал кивком сигнал продолжать. Лицедеи на дощатой сцене продолжили с полуслова и замерших положений.

Никто до последнего не знал, куда точно пойдет подзадержавшийся в кровавых банях президент, потому, по заранее данным указаниям, играть начали по расписанию. Ставили сегодня, по решению школьного худсовета, новомодную пьесу "no.che", адаптированный под абстракционизм пересказ новочеркасского расстрела. За пару минут до прихода Самого бурными овациями встретили второй акт. Публика, состоящая преимущественно из реабилитированных и амнистированных детей, неистовствовала, улюлюкая от счастья, топая ногами о гранит и требуя еще.

"Еще" давали теперь. Президент, пожевывая семечки, получал вводку в дело, как всегда, от Владилена – тот мог что угодно растолковать в двух словах.

Тем времем толпа рабочих подошла, исполняя зачем-то в белом трико акробатический вальс, со своими требованиями к директору завода, которого играла толстая как свинка девочка в костюме палки ливера. Она запищала в ответ песню: "Жрите ливер! Жрите ливер! Жрите ливер как вам угодно! Но о мясе, но о мясе забудьте вы!" При этих словах из-за ширмы слева высунулся мальчик-антрекот, с шикарными усами и трубкой, недвусмысленно пояснивший смысл спетого. Зал хохотал, улыбнулся и Сам.

Ливер рабочие заперли в чулан и отправились в город искать правды. В глубине сцены за ними наблюдал антрекот-грузин: он жевал семечки и сидел на обитом красной тканью кресле. Периодически Мясо махало рукой Самому, у которого, к слову сказать, начиналась мигрень. Подали все лекарства, но и они не помогали.

Следующий акт на пути к центральной площади был наполнен гессевщиной и прочим экзистенциальным уклонизмом. Ничего примечательного. Самому массировали виски, шею и затылок – тщетно.

Но вот и настал четвертый, последний акт, анонсированный в программке как самый короткий и насыщенный эмоциями. Дети-рабочие позвонили в дверь горисполкома и потребовали Мяса и свобод. Затем постучались. Ответа не было. Они повернулись и пошли в обратном направлении. Дверь распахнулась, из нее вылетели гастролеры из соседней образцовой школы имени Самого с автоматами в руках. Улыбаясь публике, они открыли огонь по рабочим. Боевыми, надо понимать, пулями. Кровь потекла со сцены, и через несколько мгновений все было кончено. Трупы остались, гастролеры ушли.

Сам не мог больше бороться с мигренью. Приказав свите сидеть, президент вылез на окровавленную сцену и достал пистолет.

- Дети, черт возьми. Будьте же свободны! Дерзайте – форца, форца! – сказал он и застрелился в больной висок.

***
"Мигрень замучала, ага", - сказал Владилен кому-то по телефону в ходе руководства процессом закопки трехсот двадцати трупиков в ближайшем карьере.

Написал рассказ "мя грешнаго".

Не стоит считать этот рассказ обычным постом, поскольку в него была вложена часть меня. Он писался горячечно и быстро. Но текст в то же время не про меня и не обо мне, это, если можно так выразиться, альтернативная стория на материале моей натуры

( Read more... )

что второй том "Дон-Кихота" и "Котлован" заканчиваются одинаково. И дочитал я их с интервалом в два часа. И погода в Москве соответствующая. И школьники в трамваях — круглые мудаки.

Назло моему зонту дождь не шел, оттого трость по-важнецки опиралась одним концом в мою руку, другим - в сухие лужи. Было неумолимо июньски холодно и скучно. Листья, еще светлые, молчали шелестом; подвесные корзинки сняли, асфальт раскопали, и больше ничего. Зорясь кругляхами фар подкатил желтомордый трамвай. Совсем из депо и пустой. Я вошел, но водителя не было. Залез в кабину, проверил под сиденьем - нет, не спрятался. Пробил проездной в АСКП, стал манифестировать свое недовольство, прогуливаясь полубунтовским шагом по исполосанно-прорезиненному полу.

Снаружи загудело, стекла и сиденья затряслись. На улицу Крыжовников, нагло извиваясь хвостом, села черная касатка, то есть вертолет. Оттуда выскочил Путин, весь в джинсах, и планерно отчитал умозрительных противников за срывы в плане двадцать-двадцать по реализации соцответственности по пассажиропотоку.

- Чего это вы полубунтуете? - строго спросила морда Путина, полупролезшая в открытый проем двери, - за деньги или по дурости, ну?

Я промямлил и попросил дядю отвести меня. "Аруха из окна прыгнула, - соврал я, - больно посмотреть хочется".

"Куда ехать-то?", - спросил он из отсека водителя трамвая. "Вверх", - ответил я. Мы полетели вверх.

На правах эпиграфа:

Ведь наряду с карнавальной утопией "Дон Кихоте" представлена другая, сюжетообразующая, a посему центральная утопия романа: овладевший сознанием ламанчского идальго "миф о рыцаре" - "кабальеро" (caballero), или "рыцарский миф", ставший в Испании времен правления Карла V (1516-1556) национальным вариантом ренессансного "мифа о человеке" - индивидууме, обладающем неограниченными возможностями для самореализации в мире, полном чудес, испытаний, зла и опасностей, но управляемом благим Провидением. Дискурсивным аналогом этого мифа и стал испанский рыцарский роман. Впрочем, положение этого жанра в системе ренессансной культуры Испании было, по меньшей мере, двойственным.

В центре средневекового универсума, принципиально конечного и завершенного как в пространственном, так и во временном аспектах, находилась личность, также устремленная к завершенности, к обретению всей полноты знания о самой себе в исповедальном предстоянии перед Богом в час Страшного суда, аллегорически проецируемого и на час кончины каждого смертного, поэтому В. Библер называет этот, средневековый, тип личности "житийно-исповедальным". Напротив, культура Нового времени - и Ренессанс как его предтеча - изображает человека в его посюсторонней земной незавершенности - как становящуюся личность, либо устремленную в открытое будущее, либо живущую - это особенно характерно для Ренессанса - полнотой каждого прекрасного "остановленного мгновения". Сюжетное "ядро" рыцарского романа - рыцарская авантюра - и есть переживаемый во всей полноте миг бытия, в который герой-рыцарь наиболее адекватно реализует свое человеческое предназначение: одно это могло бы объяснить огромное распространение рыцарской эпики в ренессансной Европе.
Пискунова. Истоки и смысл смеха Сервантеса. (Вопросы литературы. - М., 1995, № 2. - С. 143-169)

Живет себе в Оборлайской области, городе Котово конторский служащий Пыщенко. Получает и рассылает ведомственные рассчетные бумаги местного лакокрасочного завода, купленного не так давно австрийцами. Сам тощ, высок, с проплешинкой. Начитан, имеет перестроечную библиотечку и носит очки. Проживает в полуторакомнатной квартире с сестрою и её почти рослой дочерью. Те хоть и благочестивы, да и ответили счетоводу угол, чему он и рад. С каждой получки он от сестры утаивает деньжат и прячет в тайном месте.

Вскоре едет в Котово президент со свитой, а Пыщенко, ни сном, ни духом о том, - идет мимо вишни и бабы Дуни, слушая Окуджаву в перезатертом кассетном плеере. А наперед президента местная милиция всё расчищала - как же без этого. "Пыщенко, - кричат они, - сдристни, старый хрен". А он, бедолага, не слышит. Другой, третий раз крикнули, а потом таких тумаков ему наваляли, что он обмяк.

Пришел в себя в пустой ментовке, один сторож был. Остальные обеспечивали порядок и не пущали. Такая в общем окказия случилась, что пол-памяти ему отшибло. И помнит он себя аккурат до двадцати лет, до 1989 года, когда он в Ленинградском был демактивистом и смотрел Первый съезд народных депутатов. А уж как его Галя бросила в 92-м, как он пил беспробудно, из квартиры как выкинули, что сестра из жалости забрала к себе в село да непристойными путям определила через Сеню на ЛКЗ - того он хоть убей не помнил. Смотрит на себя - да не понимает. Вроде двадцать ему, а сам дрябл и лысоват. Сторож ему: то да сё. Понял, что теперь 2009-й, а чего было, бог знает. Допытался, как он тут оказался.

"Да что же, - возмутился он, - зря боролись мы что ли?! Опять свободы нету. Что ж за дракон в людях живет, будь ему пусто". Сторож аллюзии на Шварца не понял, но в сторону площади Ленина, где президент выступал, указал. Смелой походкой шел Пыщенко на стражей порядка. "Чего тебе?" - говорят они. "Президенту скажу, как меня ваши отмузили. Это беспредел", - отвечал он. Вы сами понимаете, что сильно искровавленный он пришел в себя на вторые сутки в неизвестном гараже Сашки, главного слесаря.

Тот был хоть и трудящийся элемент, да любил выйти ночью и подумать: "Вот же ж, хрен поймешь, что там, за ними". За звездами, то есть. Три дня и три ночи они пили и говорили. Пыщенко распалялся, проповедуя свои запыленные взгляды. Люди должны становиться лучше. Свобода должна наступать, и счастье; демократия. Должен быть прогресс в обществе. Иначе быть не может. Народ сам подниматься должен, как граждане - как Минин и Пожарский. Победившие граждане, говорил счетовод, могут хоть кем стать - судьей так судьей, президентом так президентом, а то и губернатором.

Твердо решил Пыщенко в Москву ехать, правды добиваться от самого президента, а слесарь Сашка взял да и бросил свою толстую жену, уж больно гадкая та была, - то ль вдохновила его идея счастья, то ль перспектива губернаторства. Поди теперь разбери. На сером жигуленке-копейке, забрав старую заначку Пыщенко, отчалили они к столице.

На пути к Москве они в селах и весях, губернских центрах, крупнейших городах, в самой потом столице, в общении с челядью, нищими и торговцами, с людьми учёными, с детьми и со старыми, не находят веры в счастье, свободу и прогресс. Пыщенко кажется им чокнутым идиотом. Тот же, напротив, пытается совершить "подвиги" ради высших ценностей - видя в базарной драке мирную революцию, сражаясь в неравном бою с милицией, пытаясь вывести сварливых стариков из трамвая на марш протеста, возбуждая честные чувства среди гастарбайтеров и проч. и проч.

Смешное другое, в итоге в качестве пиар-акции "демократизма" президента - его пресс-служба откликается на просьбу психа-либерала из Оборлайской области. Главные телеканалы показывают их встречу, президент наказывает торжественно врагов. Но за закрытыми дверями глава государства признается, что сам давно не верит в счастье, свободу и прогресс. Ни во что уже не верит и во что верить не знает. "Как же так можно? Верно, Россию только такая пагуба сразила", - возмущается Пыщенко. Но президент хочет убедить его в обратном и шлет за казенный счет в Англию и Штаты. Тот хочет ехать непременно с Сашкой и "серым". На корабле оказываются там и там. По деревням и городам едут, и видят: не верит никто в свободу, разум и прогресс. По инерции всё идет, без воли.

Приплыв во Владивосток, сделав круг по Земле, грустный Пыщенко выходит на площадь и начинает безучастно проповедовать свободу и счастье. А на другой день они с Сашкой садятся в "серый", чтобы ехать на запад в Москву, сказать президенту, что тот был прав.За ними же едут тысячи машин, выкрашенных за ночь в серую краску. Нелепые романтики.