?

Log in

No account? Create an account
vorewig [entries|archive|friends|userinfo]
Epic Hero

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

(no subject) [Sep. 1st, 2012|03:10 am]
Epic Hero
Но если письмо не имеет начала,
и осень лишилась конца. То
в лирике много чужого, что
не терпит (для начала) само
слово «лирика». Когда оно,
это чувство, берет тебя и
оземь швыряет, говоря образно,
требует выйти на улицу ночью,
взывает к деструкции и
хочет растворить тебя,
меня то есть,
как кофе, как порошок,
будто трамваи ходят кругами,
будто люди рождены для
того, чтоб быть
счастливыми,
вечно жить,
умирать,
рождаться,
летать, погибать,
уходить, таять как снег
в сентябре. Когда
лист колышется,
когда Шопен Фредерик
все также играет в 19
лет, а пьяный корчится,
задыхаясь, где
клены или другие
деревья падают
бессильные; или
это было в другой
жизни, с флягой
янтарного виски,
с самолетом в Италию,
с воротами и неправдой,
с дорогой в никуда
по УДО. И после,
наверное, будут и
слова, и мысли,
осознание, но
не будет, того, что
не может быть.
Идет осень,
на крыльце устала
арфа: что ж такого
Link

thusly [Oct. 19th, 2011|11:41 am]
Epic Hero
Творчество по заданным правилам есть насилие. Грамматика — фашизм для писателя, а натурализм в живописи — узаконивание немощи 99% тех самых вопиющих теперь, прежде и всегда. Чистый лист бумаги и карандаш. Мне говорят, вернее я говорю себе сам: можешь рисовать, что хочешь. Никаких ограничений, ничего.

И выходят только детские каракули, очень много жирных линий. Карл Густав, я вам перезвоню.

Скомканные бумаги рукописи улетают в мусорную корзину в нижнем правом углу. В кармане пальто-макинтош пачка полуторадолларовых сигарет, на улице дождь. Плавные линии красного корейского автомобиля красивы, переднее колесо чуть вывернуто. Все это можно зарисовать, повторить, передать, размножить. Но зачем?

Главное: выдохнуть и послушать биение сердца. Все эти слова, все желания пуститься в элевсинские мистерии текста — лишь сор. Гнать метлой из головы, гнать прочь. Розовый жираф опускается медленно на крышу машины, оставляя на ней вмятины под копыта, прыгает пружиня и пролетая мимо меня вверх, за крышу, шепчет: "А теперь смотри". Над городом режут плесень неба самолеты, мечут бомбы. Органист начинает мессу, танки с востока прорезают П-образный дом. Грохот и замедленная величественная фуга. Становится холодно, по-царски солнечно. Момент отражает прогрессирующую шизоидность пианиста, опята серпуховского буерака медленно умирают, и это очень чувствуется. Птицы начинают ходить, сбиваются в стаи. Отказывает гравитация, и гусеницы метропоездов с визгами рвут поверхность, куда подальше улетая. Лечу и я через увешенное клюквой пространство. Ягоды огромны, они взрываются, и миллионы людей смеются, но их не слышно, улыбки застыли в гримасах. И времени больше нет.

Только белая комната, пустая. Посредине белая кровать. На ней я и она. Засыпаем. "А ты знаешь, — говорю я. — Слово thusly? Смешная вышла с ним история. В Англии XIX века в снобских журналах, смеясь над чернью, ее желанием говорить как бы высокопарно, соорудили хохмы ради такое псевдонапыщенное и по существу дела неграмотное слово. А теперь оно прижилось и среди аристократов. Смешно же".

"Боже мой", — думает она, засыпая в холодном ужасе от того, что из белой комнаты нет выхода кроме смерти. Да и смерти нет.
Link

Хорхе [Oct. 12th, 2011|01:40 am]
Epic Hero
"Есть всего четыре истории", — говорил мне Хорхе дорогой. Триста шлямбурных крючьев не принесли мне удовлетворения в Серра-Торре, и теперь по извилистым андским перевалам я шел вместе со стариком в город свежего воздуха. Стемнело.

Кастилию, плато заозерного края, миновали тогда плевки мортир, вспоминал мой спутник, разводя в пещере всенощный костерчик. Застывшая в себе крепость Господня открыла ему дорогу, но куда? Через океан корабль плыл, казалось, всю жизнь, а настоящие юнгианские воды расплескались как английское молоко, над которым все безутешно плачет Электра. Вернуться и искать — через войны с логикой текстов и грубостью здешних уоррент-офицеров. Банковские счета, приходившие цифрами по телеграфу, лишь открывали с каждым форзацом лишних тропинок в этом саду, где много лет назад с Германом хоронили шизофреничку, его жену; пахло бузиной тогда. А я вышел теперь покурить.

— Возьму твое зеркальце? — спросил Хорхе из пещеры. Нечесанный, с пятисантиметровой седой бородой и в робах под греческий корень в своем имени, "йоргос" — крестьянин, он за все время впервые при мне решил прихорошиться.

— Возьми. — Я смотрел на выкативший Южный крест.

...
Link

Что значит жить в свое удовольствие? [Oct. 11th, 2011|02:26 am]
Epic Hero
Что значит жить в свое удовольствие? Предположим, мое удовольствие сейчас составило бы взять свою книгу о Достоевском, что лежит в соседней комнате. Но сейчас без двадцати два, и я нарушил данное себе же (хоть и подсказанное) обещание лечь в час, чтобы проснуться в девять, а то и раньше; все успеть, и день начать с пшенных хлопьев. В одном шаге от стола — дверь на балкон, если выйти на который можно увидеть, что дождь кончился. Дать голове немного остыть и вскоре, замерзнув, вернуться обратно.

Эту недоступную теперь биографию я купил много лет назад. Когда двадцатичетырелетний говорит так, следует это понимать, как пять или около того лет; так и было. В свои девятнадцать я работал вечерами в банке. Работал, впрочем, сказано громко. В основном я там перебирал бумажки, отвечал на письма и звонки и ел сендвичи.

Смешные по нынешним меркам деньги казались еще вчера полуголодному студенту порядочным состоянием. За ними в банкомат я и шел тогда, когда заглянул вдруг в "Дом книги". Помню была призрачная холодная весна. Биография Достоевского из серии "жизнь замечательных людей" стоила много, но этот человек был тогда мне дорог как камень, на котором я собирался построить свою жизнь, полную благочестия.

Вычитав пальцем последние страницы мятого уже "Идиота" я, растрогавшись, принял решение вести жизнь доброго человека и написал подруге девушки, обиженной мной задолго до этого, просьбу передать извинения. Когда девятнадцатилетний говорит "задолго", это значит примерно в семнадцать лет. Подруга справедливо заметила в ответ, что писать мне следует напрямую. Этого я уже делать не стал, так как слезы умиления от книги вытер и перекусил. Так не сложилась моя судьба как доброго человека.

Но эта история получила и иную трактовку, где Достоевский перепахал меня. Пошлые формулировки, приевшиеся как мясо в зубах, раз за разом рассказывали о духовном перерождении, зимнем откровении и желании писать идеями, пусть и корявой и путанной формой.

Признать все это или хотя бы часть — набраться смелости. К банкомату я подходил, не имея таковой, но с книгой в руках — редкие интересные вещи я читаю на ходу. Если не оторваться. Действительно не помню, к чему мне были тогда те пять тысяч рублей. На пьянку ли с друзьями, куда я бывало спускал до трети месячного дохода — лишь бы доказать что-то. На поход ли с некоторой девушкой в некоторое кафе с целью поужинать и раствориться в сумерках, что тоже случалось весьма часто. Но лишь через четверть часа я понял тогда, что книга осталась лежать на корпусе банкомата сверху. Я бежал, но напрасно — ее уже не было. Тогда же я зашел и купил такую же, и вот она теперь лежит в соседней комнате, куда я сам ее отдал в стопке с другими. Хотя, возможно, соврал: не исключено, что купил и через пару дней, но это не меняет ничего.

Девушка, перед которой я хотел извиниться после "Идиота", написала мне в последнем письме, что когда я <...>, она <...>. И дальше fare thee well. Возможно, она и правда немного верила в <...>. Возможно, я и сам во что-то верил тогда.

Двух скупых строчек недостаточно. Достоевскому за сорок: он лысеет. Долги. Умирает припадочная жена. Умирает брат. Не написано еще ни одного великого романа. Он едет в Европу с девушкой, которая вьет из него даже не веревки — макроме. Почти что сценарий для фильма о великой какой-нибудь мечте. Человеческой, может быть. Но нет и хэппи-энда. А есть ли он вообще? Главное, чтобы не было анхэппи-энда, а с этим проще.

Вот та девушка послеидиотная, слыхал я, вышла замуж за немца и уехала. В Германии много городов, но ведь могла она уехать и в Баден-Баден, как тогда Достоевский. Была бы красивая закольцовка сюжета, но скорее всего она уехала куда-то еще. И скорее всего счастлива, хоть и разговаривает ночами тайком с собой по-русски.

Книгу я хотел ведь, чтобы проверить, так ли было, не соврала ли энциклопедия. Но теперь я все больше понимаю, что как было — совсем неважно. Быть праведником просто, играть маску циника, плюющего в свою былую святость, смешно. А что нам остается? Что значит жить в свое удовольствие?
Link

(no subject) [Oct. 2nd, 2011|03:58 pm]
Epic Hero
И если только тихо, тускло,
Тайком туда-то гонит ветер.
Я разбегусь, нажавши "выкл.",
Слезу утру дождя-сарая.
К чему пить водку, чистить
Ружья. Как сапоги они
Промокли. Мы шли назад,
Но нас настигли, и мы
В пустом чехле сгораем.
Как тот в Париже спит
С девчонкой, и побок
Чемберлен и книги.
Танцует джаз волчара
Стыдный, не смотрит
В зеркало ночами, и
Понимает — это я же.
Тот самый я, как ворон,
Птица. Когда уносит
Грязь ручьями, нам
Остаются только лица.
Link1 comment|Leave a comment

Вдоволь [Aug. 7th, 2011|09:44 pm]
Epic Hero
А если вдоволь.
Выйти и одержать,
за поручень подержаться,
за желтый стебель.
Вагон метро качается.
За его окнами
Все просто неправда.
Вранац пустой,
а балкон старый.
Желтая подушка
в целлофане,
а я человек-подушка.
Подложил, уложил.
Одной правой.
Двумя левыми.
Добавьте три чайных
по вкусу, конечно.
Чайки летят,
разбиваются,
мы все разбиваемся,
но что такое, как не
мысли бога по Гегелю,
обращенные в
народонаселение.
Статистика сбилась
с толку. От Кена Кизи
все в том же метро
тошнит. А Сартр статистом
стоит, продает лодочки.
Сто рублей в час.
Я часопис. По-чешски: журнал.
Чуньки стоптаны. Сохатый
проходил мимо, гулял проспектами
Города-героя Москвы,
В котором вы и я,
возможно, будете писать
и достигать счастья,
считать звезды,
хотя бы видеть их.
И отдохнете.
Link4 comments|Leave a comment

Цугцвангер [Jul. 28th, 2011|09:22 am]
Epic Hero
Порушив воздушные конструкции древних еврейских текстов, измельчив в пыль мягкие вокзальные романчики, я испил из чашки бытия. Бытие сидело напротив и недовольно глазами чуть потемневшего советского фарфора наблюдало за моими действиями. Смеркалось, и сверчки сверлили несущую стену глазками. Стена, как и я, несла чушь.

Сплюнул, гаркнул, зыкнул, крякнул, ухнул, топнул, хлестанул и был таков. Волшебство и прочие вещи из финансовых отчетностей прибыли вместе с доставщиком православной пиццы. Времени больше не будет, уверял гарсон-инок, забирая два гроша на чай с лимоном и чарку коньяка. Мопс, обитавший там же, обсудил с котом веспу доставки и засмеял, конечно.

Но пассажир третьим классом подъезжал из Варшавы в Петербург. Сплюнув на листы рукописи и немного на журавлиные перья из реквизита тульского детского кукольного театра, я вдохнул в голову немолодого уже с усами человека в котелке и с тростью мысль о том, что он является героем то ли повести, то ли еще бог весть чего. Теперь он получил карандаш, фонарь и цугцвангер. Смог сам менять мир вокруг себя.

Вышел и сразу сделал все красивым, затем убрал всем мужчин и обратил всех женщин в свое рабство. Это наскучило, как и другие плотские утехи вроде пищи. И он научился все знать и путешествовал вечность по космосу. А потом он совсем стал одинок. Совсем. Понимал, что все это ложь. И создал силы с возможностию думать. Светлые и темные. И смотрел, как он дерутся. Тоже надоело. Создал тогда вселенную и начал в нее играть.

А поезд прибыл на платформу номер три.
LinkLeave a comment

Меланхолия [Jul. 12th, 2011|10:44 am]
Epic Hero
Удивительно, насколько пустыми могут стать слова о подвиге или катастрофе, как может выветриться способность сопереживать. Симпатия, эмпатия — патология, изучение патий, пафоса, фобоса, деймоса, меланхолии, как вот, бывает, бежишь по-за Воробьевыми горами, птиц-то и нету, на лавочках сидят-курят иссохшие женщины под сорок, девочки с наколенниками пролетают вниз навстречу, толстый мужчина будто алабамец ест буррито, похожее на шаурму, море-река колышется, пароход идет, пивом нагоняясь, солнце вечернее горит в вышке деловых небоскребов. Те поскребывают-поскребывают, а пароход идет и идет, летят мусор, дрянная музыка и птицы рядом — то ли свадьба, то ли корпоратив. Бегу дальше, за мной, от меня, за себя, за нас всех, а другой пароход детской комнатой захлебнулся в маслянистом пятне. И ни пряника, ни тебе Кирстен Данст. Слезинка, блять.
LinkLeave a comment

Образы [Jul. 9th, 2011|10:55 am]
Epic Hero
Точно же напомнил Павич старую ромейскую шутку: существительные придумал Бог, глаголы — дьявол. В лучшей истории ничего не происходит, есть лишь явления, образы. Надо же понимать, что в абсолюте секундная стрелка не идет — ни до возникновения мира, ни после его исчезновения (когда "времени больше не будет"). И именно потому наши действия смешны с одной стороны — Бог уже читал роман этого мира, уже видел его фильм. Он знает концовку. Но поступки, будь то осада крепости или борьба за любимую, могут спасти отдельно взятую пешку, судьба которой должна решиться до известного конца партии — его видали те, кого вынимали из пространства и времени. Пророки.

В том и состоит главная задача дьявола. В перворожденном состоянии мир был тягуч и никаков. И, лишь оттенив свет тьмой, дав шанс бежать, а не лежать, Он создал возможность добровольно выбрать сторону белых. Хотя и те, и другие играют в одни ворота, конечно.

К чему это я повторяю азбучные истины. Таким утром, как это, кажется уже прорвались робы временного, преходящего, и сонный взгляд, неосторожный слух тонут, растворяются в безвременье как конечном счете. Порванный шарик рыжий, вздутие на диване, три четверти чашки чая, фен на столе в проводах, птицы изводят себя, темные листья не шелохутся, тускло серым горит хмара. Это и есть.
Link6 comments|Leave a comment

Тридцатое мая. [May. 30th, 2011|02:55 am]
Epic Hero
Это была очень больная (не бальная, нет) вечеринка — чахлая и шизофреничная. Вдоль по веранде — прямо мимо крыжовника и клубники, налево по забору до наспех сколоченного туалета — стояло жужжание. Парочки, она в газовом платьице, он в джинсах за десять долларов, танцевали округ газовых горелок, мужчины и большей степенью полуусые девственники строили слова друг на друге по правде, как она рождалась в коре головного мозга. Соседка-алкоголичка все так же приносила парное молоко, испив которое хотелось бесконечно спать, а затем вскочив бежать диагоналию по испепеленным июльским солнцем степям ровно семь километров до перелеска, где бетонистые курганы и что-то вечное спряталось между эстакадой поездов и лодочной протокой по старице.

Но то — другая история. На веранде миллионов людей, уснувших однажды после взрывов американских домов, на окраине корявого, дутого и до смешного усталого континента перестали плясать, свернули музыку, отпустили молочницу. Сели в недооплаченный автомобиль форд черного цвета (как и положено) по грунту и гравию, по песку и ухабине, мимо захода на семикилометровый путь в стрекозный мир земляники и осоки, рванули на Гать. Ей четыреста лет и успеем к обеду. После десятого года на этой веранде — а я, черт возьми, говорю о русском жж — не осталось и души.

Говорят, в отдельных домах-домишках строят по своим рязаням такие верандочки, да это все не то уже. И, слышал я, в коттеджных селах вместо клубов, ристалищ вместо тоже уходят туда, чтобы заработать за раз тысячу долларов. Дорого и безвкусно. Я бросаю (в своих мечтах) газонокосилку ее отцу под ноги, бегу без остановки запыхиваясь, за мною, кажется, несутся псы, а впереди Рублево-Успенское шоссе. Я заперт, что делать? не знаю. Боже, боже! Ныряю в шоссе, промеж гущи, как искорка несусь кубарем дальше по гальке прочь. Только вперед, только туда, вверх прыжок и налево. Сюда, в электричку с ее изрезанными гвоздем дугами скамей. И навсегда к черту из этих девятнадцати лет.

Их никогда не было.

Я приехал вновь на веранду. Сейчас душной ночью, когда я уже сплю, а тот черный как положено форд потерян в потемках Яковоапостольского переулка, куда я ходил за деньгами и неприятными телефонными звонками. Уснул он в моей синей губе. Поскользнулся в мокром снеге и тошноте истомы. Много куда делся, распластавшись в итоге печатным станком кнопки обновления и двенадцатью минутами в зеленой гусенице.

Снова здесь. Тихо. Крыжовник порос, туалет тот же. Половицы скрипят тихо-тихо. Выключатель работает плохо. Стою и уже пятнадцать минут говорю в запылившуюся кухню. И хорошо, что никто не слышит. Больше никто.
Link

(no subject) [Mar. 4th, 2011|03:42 am]
Epic Hero
Надо признаться, что я и писать-то
не умею. Хитросплетения моих мыслей
давно увязли в сырой мякине языка,
и что делать с першением в горле
и сырой ночью — уже как 9 лет не знаю.
Минует чаша, время, сырость пройдет.
Пробегут зелеными листочками твои
Мысли, потерянные в дешевых страницах.
Тяжело быть легким. Сложность в простом.
И пусть этого слова нет, здесь
оно присутствовать должно. Alas.
Что толку спать, закрыть руки ушами
и долго кричать карандашом, выплевывая
звездочки по водостокам того, что нет.
Link1 comment|Leave a comment

(no subject) [Feb. 28th, 2011|11:04 pm]
Epic Hero
Бывало, в детстве рассекаешь по дороге, колдобистой, недостроенной и упиравшейся в разобранный варварами колхоз. Тот порос напрочь лебедой, превратился в жалкое подобие форума на лангобардских территориях. Велосипед толстокож и круглолиц. Конец июня, душиста трава, пахнут молочным теплом летних сумерек ранние вдали степные звезды. Серость незаметно ни для кого накрывает этот богом и Москвой позабытый черноземный поселок, где нет компьютеров и мобильных телефонов, как нет их еще нигде. На ладони ожог от кострища в индейском шалаше, наскоро срубленном в зарослях американских кленов, близ недостроенной ТЭЦ, порвавшей своей трубой небо индустриальной округи — там мы жгли, бывало, покрышки, пуская чернющий дым. Далеко за рекой земляника и по-за заливными лугами хвойный тонкий лес, насаженный в этом голом бурьяне некогда моими русскими предками, пришедшими при Алексее Михайловиче сюда на юг, в мордовские земли. Вода еще теплится, кто-то купается, играют в карты, жарят шашлыки, а мы рвем дальше, в горку, мимо развалившегося сельского клуба, по грибным посадкам и страшным гаражам, где мы игрывали в то, что теперь называемся модным словом паркур. Пролетаем огородами и вверх по лестнице на второй этаж. Чумазый и довольный влетаю домой, за окном сиреневая июньская темень. Одиннадцать часов на часах. Хорошо.
Link4 comments|Leave a comment

(no subject) [Feb. 1st, 2011|02:07 am]
Epic Hero
Секунда. Еще одна.

Ничего не происходит. Иду, шаркая ботинком по льду, сижу на стуле, хожу по ковру вперед и назад, лежу, думаю, читаю, рисую, бегу. Не имеет значения, что я делаю сейчас из этого списка, потому что соответствия нет. То, чего мне хочется, не воплощается в том, что я делаю.

Желания — штука смутная. Осознанные требования материального благополучия и психологического комфорта не могут быть тем, что мне хочется. Это то, что, я думаю, мне хочется. А мысль осознанная, равно как и высказанная, есть немножко ложь.

Настоящее слияние этой внутренней незапятнанной детской сути с окружающим пространством происходит напрямую. Без посредников. Вне вербального сознания.

Мне восемь лет. Тихое субботнее утро, скромные лучи весеннего солнца несут в зал свежесть, высвечивают каждую пылинку в ее танце. Я пускаюсь за ними вслед. Тону в этом прохладно горячем свете желтой майской звезды. Мой судорожный младенческий пляс — абсолютное золото. Красота и свобода. Фавор и нирвана.

То же повторилось еще через восемь лет. Прямоугольник волнистого бассейна. Бананы растут за бортиком. Дощатый забор. Мексиканская музыка из приглушенного магнитофона. Солоноватый горячий ветер с юга — с залива. Зайчик пустого, ярко голубого света падает в изгиб волны. Бликует до бесконечости, распадется миллионами хороводов. И, ощущая свою легкость в воде, я вновь ныряю в бесконечно тянущееся безвременье.

В оба этих момента каждая крохотная доля секунды была наполнена полнейшим ощущением божественного счастья — я не думал, что мне нужно для счастья. Я плыл в нем, танцевал в нем. Я и был бесконечным счастьем, растворившимся в самом себе и превысившим четырехмерную сферу ледяной вселенной.

Прошло еще восемь лет. Вернее почти прошло.
Link

Экивоки. [Jan. 9th, 2011|09:27 pm]
Epic Hero
Дурацкое слово — экивоки. Ты приглашаешь человека войти, проводишь к письменному столу, усаживаешь. Просишь прощения и идешь якобы вымыть руки. На твоем столе как будто небрежно лежит твой дневник в кожаной обложке с хлястиком. И он открыт на вчерашнем числе. Что-то размашисто написано, что-то подчеркнуто с удвоенной силой. Это видно, потому что дневник лежит с краю стола, на груде книг. И гость вроде бы из вежливости не хочет читать, но тебя все нет и нет, и он осторожно вытягивает шею и полубоком украдкой вчитывается в эти две страницы, где написано про него. Написано двусмысленно, но он понимает, что про него, потому и открыли для него, но именно двусмысленно, через какие-то сторонние образы вроде горячего солнца или сухой степи, и пока в коридоре шумит вода и хлопает дверь ванной, в голове щелкает дурацкое слово «экивоки».
LinkLeave a comment

the name [Oct. 29th, 2010|10:50 am]
Epic Hero
[Tags|]

Let's not forget what we are after,
Evolving dreams and getting dafter.
Resolve the issues of the legend.
I could remember future well.
Charcoals of past are all imagined;
Ha-ha, it's only Christmas hell.
Link

Пароход на Константинополь [Oct. 10th, 2010|09:47 pm]
Epic Hero
[Tags|]

Мы обернулись недобитыми беляками, поджидаем со чемоданом в руках парохода на Константинополь, пьем тем временем чашечку кофе во французской забегаловке на грязной русской улице, говорим о высокой политике, концептуальном искусстве, но все больше, конечно, о том, кто уехал, кто уезжает, и кто еще не уехал. Вот один друг под Брюсселем обосновался, другого жизнь забросила в Токио, и дальше списком по глобусу. Только и слышу: такой-то, вы слышали, отправился с супругой в Великобританию учиться и, кажется, работать. Или в Йель. Позвольте, решительно не могу вспомнить, говорит собеседник, с которым мы переглядываемся, понимая отчеливо, что мы "белая эмиграция" в лепрозории московских панельных окраин.

Климат, конечно, ни к черту, и удушающая гарь здесь, кажется, переходит прямиком в морозное месиво из грязи. Больше в стране жить негде, и город забит до отказу. Но и это все неважно. Я вспоминаю, как нам было по восемнадцать лет, и мы прогуливались ночами по великолепным ярким улицам столицы нашей любимой страны, которая вот-вот, казалось, оправится и заживет широко и красиво, а мы поведем ее в светлое будущее. То есть с градусом пафоса я, может, и перебрал, но так было. Правда, думали. Серьезно полагали. Искренне верили. Чего еще можно ожидать от детей, выросших в девяностые годы прошлого века.

Вышло иначе. Кто-то женился, кто-то женится. Хочется услышать звонкий детский смех у себя дома. Это поколение старательных буржуа, умных мещан, и это похвала. Страна же завернулась в свои грязные улицы, в свои кислые лица сограждан, в свое омертвевшее телевидение и свою ороговевшую власть. И как жить, как растить детей. Уйти в забытье? Протерпеть лучшие тридцать лет своей жизни, пока свора не сдохнет? А пароход на Константинополь тем временем отправляется.
Link13 comments|Leave a comment

Вообще [Sep. 24th, 2010|12:30 pm]
Epic Hero
[Tags|]

Вообще за всеми этими двенадцатирядными шоссе, впучившимися, изогнувшимися, переплетшимися, за размазанными миллионами шин пустынями асфальтов, за жухлыми листьями вдоль по ободранным с выбоинами тротуарами, за одноглазыми, щербатыми, косыми домами с недоумевающими фасадами, за забытой рекой, за ненавистными куполами канцелярских храмов, за конурой пошло хрустального супермаркета, за кишащим людьми месивом с кислыми как неспелый крыжовник лицами, за навевающими мысли о втором пришествии вывесками забегаловок, за рвущими низкое небо проводами, растяжками, флажками, светофорами, знаками, за всем этим есть тихая московская улочка, утопшая в зелени, и потому правда живая, она залита прямыми косыми лучами сонно смеющегося солнца. И там никого нет — ни меня, ни тебя.
Link5 comments|Leave a comment

Рваное небо [Sep. 16th, 2010|06:12 pm]
Epic Hero
[Tags|]

Николай Гоголь садился за лист бумаги и выводил пером: "Я не знаю, что писать..." И так далее. Пустые фразы из головы о пустых фразах в голове. Так певец распевается на бессмысленных нотах. Вообще про Гоголя это может быть неправда. Не помню, кто мне говорил об этом. А, может, я это выдумал. Я как-то писал глупый рассказ про Гоголя.

Удивительное дело, когда не можешь выразить какую-то четкую мысль. Некое суждение о мире. А зачем, с другой стороны, выносить суждения да еще и на регулярной основе. То есть не то что не можешь. Просто особо не о чем. То есть, конечно, есть о чем. Но понимаешь, что это слишком несерьезно, чтобы с серьезным лицом об этом сказать. А для несерьезного и желания расписываться нет. Глупость, конечно, но как-то вот так.

Как вообще профессиональный писатель садится с утра за письменный стол и пишет до обеда. Муза приходит по расписанию? Хотя можно, конечно, подойти технологически. Составить план. И сидеть прописывать диалог. Погрузиться в него. Вообразить. Разрисовать. Весело, да. А вот так, чтобы мысль сказать. Это ведь сложнее. У Достоевского каждая книга строилась вокруг одной большой идеи. Потом по ходу влезало много маленьких идеек, идеальных для профилей маленьких девочек в социальных сетях. Но сейчас не об этом.

Зачем прописывать сцену без идеи. Красивое небо, например, расписать. И тут впихнуть идею о неизбывной бесконечности мира и потерянности человека. Но идея ли это? Скорее ощущение. Чувство. Переживание. Жизнь. Текущий момент, пойманный и выраженный словами. Немного поблекшая копия, конечно, но хоть что-то. Зачем вообще рождается идея? Рождается ли она из ничего, как Вселенная. Или из кирпичиков семантики. Скорее второе. Выходит, рождение идей, глубокие суждения великих умов о том, как следует жить, к чему идти, это лишь игра ума. Развлечение, чтобы убить время. Так что ли? Я сижу и смотрю на рваное небо.
Link1 comment|Leave a comment

Зеленая палочка [Sep. 11th, 2010|11:41 am]
Epic Hero
[Tags|, ]

Мы прошли житню, прошли и ригу. Сами эти слова, казалось, сошли со страниц любой его книги. Я не умею описывать деревья, не знаю, как пахнут цветы, не вижу, что прячет небо. Я пью кока-колу.

Вдали, за старым садом и большим прудом, – деревня, где живут люди. Сто лет прошло. Правнуки тех, кого учил покойник, живут себе с покосившимися заборами. Чему научились? Ползут бабки, гакают гуси, коты зевают, поглядывая на собак. Я прохожу дом Волконского, попивая из красной банки. Дальше – житня, рига, старый сад, заказник. На шести языках просят помолчать. Могила Толстого: травяной курган, зеленая трапеция без крестов и прочих регалий. Сбоку папоротники, спереди цветы в два ряда. А над опушкой все то же небо, что и тогда – в его бумажной Моравии. Вуаля, ля солей, думаю я. Луч летит по дырявым липам, но облака смыкаются, оставляя марево. Решительно иду назад, достаю телефон.

Приятно смотреть на молодых авторов, говорит он. Время – час назад. В строгом черном френче он похож на пастора из Кентукки. Холеная бородка, хитрый прищур, сладкие речи. Он, как я слышал, крупный писатель, публицист и критик. Член жюри. Сзади усадьба, впереди большой пруд, налево за пасекой дубрава. А мы говорим о русской словесности. Приятно смотреть на юношеский цинизм, продолжает «пастор», девяностые годы прошлого века, описанные ими, открывают новые грани. Это было очень странное детство, милое и жестокое. И нам еще предстоит его открыть, ведь брежневские дворы уже вполне описаны поколением, выбравшим теплую пепси-колу, разлитую в стеклянные бутылки в городе Новороссийске. Приятно смотреть, улыбается он, и на новую нелинейность текста, на то, как играют со структурой молодые художники вопреки прихоти издателя.

Впрочем, «пастор» не знает, где зеленая палочка, а я знаю, где – в заказнике. Время – час вперед. Экскурсовод механически повторяет заученные фразы, а мы идем по дому Толстого. В нише посмертный слепок Николая Николаевича, старшего брата. Я закрываю глаза и вижу иную сцену: французский Гиерон, шестидесятый год позапрошлого века, капризный сентябрь, изгибается волной Средиземное море, оттуда – резкий сирокко, за окном шуршат платья, стучат трости. На кровати угасает Николай, Левушка пересказывает последние вести, семейные сплетни, слухи из Петербурга про манифест. Чахотка доедает Николая, кашель рвет его, гнет сильней штормовых валов. Каждый раз он закрывает глаза как в последний раз, а двадцатого сентября – в последний. И всё, Лев идет по соленой набережной, как в никуда, среди чужих лиц, не понимая, как и зачем теперь быть.

Леве было восемь, когда Николай открыл ему тайну зеленой палочки. Есть такая палочка, говорил брат, она скрывает тайну – если ее сказать, все будут жить счастливо. А спрятана она в заказнике, махал Николай рукой в сторону длинных лесов, за старым садом.

Зеленая палочка это Л., думаю я. А Л. – это, что мне не стыдно предъявить бесконечности. Прочее стыдно. Зеленая палочка это и могила без креста, но в цветах. Его последний побег на поезде был полон Л. Он писал, что все счастливые семьи похожи друг на друга, но сам, увы, был несчастен. Он не нашел зеленую палочку, хотя очень хотел, и оттого, умерев, сам стал немного этой палочкой. Ведь он похоронен в заказнике, за старым садом, как и говорил Николай. А под стеклом в его кабинете последняя книга девятьсот десятого – «Братья Карамазовы». Не дочитал. Бросил на фразе «эта Л. его до самой этой последней минуты, до самого даже мига ареста, пребывала для него существом недоступным, страстно желаемым, но недостижимым». И уехал. А я иду, сжимая пустую красную банку и телефон, думаю позвонить Л.
Link2 comments|Leave a comment

Хитросплетения сюжета [Sep. 6th, 2010|09:22 pm]
Epic Hero
[Tags|]

В конечном счете характер человека проверяется не в годы спокойствия, когда каждый день сменяется точно таким же новым. Если так уснуть, можно однажды на отрывном календаре увидеть совсем другие цифры, а на зеркале в ванной комнате совсем другое лицо. Многие стонут, что им довелось жить в скучный век, в котором нет места страстям шекспировских трагедий или проникновенному шику декаданса. А, по мне, офелии и дорианы греи живут в том же подъезде, сидят в тех офисах и ездят на тех же вагонах метро. Дело в выборе. Чтобы увидеть Джульетту, надо принять решение. Необходимо взять на себя ответственность, потому что, увидев Джульетту, ты вытаскиваешь вдруг из обыденной жизни целый пласт хитросплетений сюжета. Да такого, что "Каренина", недочитанная мной и Маяковским, покажется линейной сказкой про колобка. Ключ к этой не то что бы параллельной, но скорее перпендикулярной реальности лежит у каждого в заднем кармане. Впрочем, воспользоваться им — половина дела. В открытую дверь надо войти.
Link1 comment|Leave a comment

23 [Sep. 4th, 2010|11:55 am]
Epic Hero
[Current Music |Lemongrass — Journey to a Star]

Мне ли роптать на судьбу? Улыбнусь. Я, пожалуй, ее баловень — с моими-то ленью и разгильдяйством я столько всего повидал, послушал за минувшие годы. Мне довелось родиться в красивую, как киевский жовтень, эпоху упадка западных стержней на дикой окраине провинциального городка растерзанного варварами нового средневековья, по драгоценным книгам я собирал крупицы себя. Золотые люди вспышками в небесах, верстовыми столбами являлись мне, и всяк был неслучаен. Я от многих отмахнулся, я разбросал камни, но всему свое время. И кто я, чтобы не делать ошибки. Во мне стрекочут ласковые степи, поют афонские скиты, скрипят колорадские скалы, веют синайские пустыни, искрятся эгейские воды, смеются мрачные питерские улочки, похлопывают по плечу почти родные московские места, калейдоскопом шепчет хор лиц. Вся эта круговерть — и есть мой собственный стержень, опираясь на который я намерен ...
Link32 comments|Leave a comment

Chilly [Sep. 3rd, 2010|08:52 am]
Epic Hero
[Tags|]
[Current Music |Jamelia - Numb]

Ну что же — уже, пожалуй, очевидно, что за оставшиеся пятнадцать часов я не напишу "Облака в штанах", а теперь, допив чай, я вооружусь зонтом и в последний раз ворвусь на холодные или, как сказал бы мой знакомый американский помещик, chilly улицы диких окраин российской столицы, растворившейся в обезличенных потоках живой массы, утопленной своими мыслями, что ползут вспышками и летят ветвеобразно, отчего, хочу спросить, они не видят, что солнце же высунуло свой сизый язык из-за того дома, бьет плашмя и косо по вашим лужицам - китайским по контуру провинциям, по скучающим авто, по накренившимся деревцам и потрескавшейся розовой штукатурке, что ветерок играет легкой вечностью, перебрасывая с ладошки на ладошки мировые правды, ляг, как серфингист, в струю или греби, что лучше, к самому краю мирового стола, свались за его пределы, ты не хочешь быть частью бога, ты хочешь абсолютное Я, вселенскую любовь, полное счастье, со стола далеко падать, хотя, быть может, определенная красота в борьбе против времени, которое выдумали злые люди, и пространства, которое я не оставляю, есть, но дождик за окном ее не знает, поэтому я вооружусь зонтом и в последний раз ворвусь на холодные или, как сказал бы мой знакомый американский помещик, chilly улицы диких окраин российской столицы — в последний раз "красивый двадцатидвухлетний".
Link3 comments|Leave a comment

В поисках жизни [Aug. 28th, 2010|01:38 am]
Epic Hero
[Current Music |СБПЧ - Не возвращайся никогда]

Петраков все думал и завел сам с собой такой разговор: схвачу, дескать, жизнь за хвост. Та виляла и, обидно дразня, выскальзывала из рук Петракова, как армейское мыло. Идет, бывало, Петраков по улице, всюду деревья, кусты, оградки газоны, люди валят толпами, опять-таки солнышко шпарит ему в левый глаз. Чем не жизнь, спросите вы. Вот и он не понимал. Терзаясь неудовлеторенностью, он страдал как в рабочее, так и в свободное от службы время. Только во сне ему являлись картины, не имеющие прямого отношения к нашему рассказу.

Петраков все думал и завел модный кожаный блокнотик и стал пытаться застичь жизнь врасплох. Вот дунул ветерок, листики дернулись, ягодки качнулись, Петраков кричал "Ага!" и торопился записать сценку. Выходило, не надо пояснять почему, убого, моменты дохли не долетая чернилами до приятной на ощупь бумаги. Тем не менее, он был упорен и исписал весь блокнотик.

Петраков все думал и завел себе популярный блог, в нем голосом утомленного циника он писал, что миллионы подобных ему петраковых и жизни-то не видят и не знают, надувают весь мир и себя самих тупой канцелярской работой. Записи эти, не надо пояснять почему, пользовались бешеной популярностью. Но счастья все не было. Наконец, Петраков понял: пока он писал да говорил да думал о "жизни" и "подлинных сущностях", он тоже ведь занимался надувательством. Написанное им слово "жизнь" имело слабое отношение к тому обмылку, за которым он все гонялся. Затем Петраков три дня думал, два дня пил, а потом вышел во двор и пошел себе по дороге на закат.
Link10 comments|Leave a comment

Степь как ландмарка психоанализа [Aug. 25th, 2010|06:28 am]
Epic Hero
[Current Music |Portishead - Roads]

О влиянии тех ландшафтов, среди которых нам довелось околачиваться в детстве, на черты личного, а то и национального характера, написано было до уныния много. Как порядочный человек, я должен был бы тут и отложить перо, вернее две пятерни, недвусмысленно прочь, но — не подумайте плохого — этого я делать не намерен. Для общественных наук, спору нет, все физиократические построения — жалкая рухлядь. Да кого волнует, что Монтескьё писал о влиянии влажной погоды на уклад жизни туземцев Гаити. Все просвещение отчего-то сделалось в последние годы картонным, похожим на зачитанную книгу «Мифы древней Эллады». Доброй сказкой, за которой больше не стоят чувства, словно бы рождеством, прикрываясь которым, нам впаривают гекалитры кофеиновых напитков.

В домике среди русских степей я имел счастье наблюдать за ходом судьбоносной либерализации общественной жизни, для наших мест сказавшейся положительно на чистоте воздуха по причине остановке заводов. Не все, впрочем, разделяли энтузиазма рыночных преобразований, и счеты с жизнью сводили проводами, лезвиями, стеклами и, что меня особенно печалит, медным купоросом. Я же жил в маленькой Касталии. Слова тогда я еще не знал, и Гессе я прочитаю много позже, в другой знаменательный период политико-философских исканий русской молодежи, обильно орошенный нефтью и черным ромом, иначе называемый то горделиво, то язвительно временем вставания с колен. Но я именно что жил в воздушных замках с невидимыми стеклянными пристройками. Находил друзей на сотнях криво отпечатанных в московской подворотне переводных энциклопедий, воровал чужие все чаще незамысловатые правды с пожелтевших наивно умных страниц советских изданий.

Бывало, проснусь пораньше в выходной день, возьму ту или иную книгу, часто уже знакомую, по нескольку раз читанную, и украдкой, пока родители спят, читаю. А теперь что? За двадцать минут утреннего завтрака я успеваю проверить две почты, ответить на некоторые письма, удалить спам, перейти по ссылкам, открыть новости, зайти в твиттер и пролистать его, ткнуть в кнопочку F на панели быстрых закладок, поискать себя в блогах, снова открыть новости и зайти в твиттер, удостовериться, что там ничего нового, скачать три альбома для айпода, для виду полистать ленту друзей жж, в очередной раз открыть новости и зайти в твиттер… Замки я действительно почти перестал строить, но принялся за сооружение худосочных и кривых киберпанковских бараков для собственного сверх-Я.

Но в тех книгах и этих блогах не я, а лишь небольшое отражение, выплюнутое вогнутой линзой подсознания как пятнышко сфокусированного тепла. Это очень странно и немного глупо сказать так вдруг, что я, которому ты сопереживал, можно сказать, вовсе и не «я», то есть совсем не ты, а просто отражение.

Если бы я рискнул, обмотавшись бечевкой и захватив волшебный фонарь, отправиться в самые темные уголки своей души, я бы нашел всего лишь степь, научившую меня так хорошо скромной красоте бесконечной жизни. В других великих природных плоскостях вроде ледовых и песчаных пустынь такого наблюдать нельзя, ведь те несут очевидную погибель. Короткошерсткая русская степь поросла земляникой и грибами. Там слышен шорох стебельков по ветру. Очень тихо плещется ленточка реки, а полоска леса вдали превратилась, кажется, в сине-зеленое облачко. В степи хочется лечь и кувыркаться, бегать по ней, прыгая, ведь она определенно вечна. Каков контраст, двенадцатилетний мальчик летит на велосипеде по дороге-двуколейке вдоль ленточки реки, и он знает, что его сознание рано или поздно отключится. А степь не имеет конца, и сознание ее воплощается лишь в том, кто готов к этому испытанию. Впустив в себя их, я пустился всюду: вниз по Волге и дальше за Уральские горы через Казахстан в сибирские прерии, где умозрительно остановился лишь на секундочку — посмотреть, как солнце жарко играет в холодной синеве обских притоков, а по-за ленточками тех рек тоже ведь ягодные травы, рождающие бесконечные души.
Link7 comments|Leave a comment

Пересечение. [Aug. 20th, 2010|12:55 pm]
Epic Hero
Вам противны мои стихи, плевки в заспанную
Морду обыденности. Мордор со своим железным
Языком посинел от зависти. Птицы прилетают
Перенимать опыт. Как Франциск Ассизский выхожу
В черно поле фрейдовского Id, обращаюсь к правде
Жизни. А что жизнь? В чем пустота, где
Спрятана мировая энергия мысли о счастье.
Душа взорвала струны, хочет орать шепотом
Песни. Хитрая муза, посланная Парнасом в
Трехнедельную командировку, обязанная
Вернуться на пересечение мещанского переулка
С площадью спокойствия, утонувшего
В никаковости, бежит, оглядывается, шутит.
Мне были дарованы знания бога, разверзены
Уста. Неужто пламя не пущу на радость людей,
Как о том мечтал когда-то, светя другим,
Дотла, досыта выгореть самому. Тишина хороша,
Но Слово лучше. Пойду пробуду здесь некоторую
Вечность. Посмотрю, как бесцветный дождь
Идет на пересечении мещанского переулка
С площадью спокойствия.
Link2 comments|Leave a comment

Штурм. [Aug. 17th, 2010|04:39 pm]
Epic Hero
Выходит, с наскоку крепости не берутся. В чине
Свободного пикейщика я разбиваю лагерь.
Холодеет воздух, дышит осень, звонка тонкая
Пустота свободы. Я потерял шахматную доску,
Картезианские абсциссы, ординаты бессмысленны,
В миг я лишился антитезиса. Гегель, налейте водки,
Сегодня я во тьме рассудка. Но внутри тлеет огонь,
И это тайна. Сотни проекций моего ума никогда
Не обретут реальность. Мне говорят: потуши,
Развернись, позади залитое сентябрьским солнцем
Поле, всё в листовых щербинах, дерево твое,
Свобода твоя, счастье твое там. В призрачных
Нитях холодного золота косых лучей. Только потуши,
Говорят, огонь. А я закрыл его руками, закрыл глаза.
Он и я едины. Я и есть неумерший огонек.
Я возрожденный предвечный дух, анима вакуума,
Плевать мне на ваши прерии, я иду на штурм
В чине свободного пикейщика.
Link1 comment|Leave a comment

Кончилась юность [Aug. 17th, 2010|02:59 am]
Epic Hero
Я не люблю пошлые, заезженные фразочки, но
Король умер, да здравствует король. Ночное
Садовое кольцо — сырная корка. Холод асфальта,
Немая улыбка, сухие, мне безразличные машины
Летят, а я бегу через ступеньки навстречу самому
Себе. Зеленая рифленная гусеница понесет меня
Через юг на северо-запад, пронзая уродливые
Бетоном обрамленные лепрозории Москвы.
Я же погружусь в Ги де Мопассана; я, утонувший
в масле этой бессердечной жары (боже, эта моя
Метафора про масло душного воздуха приелась
Даже мне), растаю в пустом вагоне, читая о
Подлом прохвосте, обещая себе не быть таковым.
Мои глаза-зенитки расстреляют полночный час,
Его ленивый автобус, пустой бульвар, черную
Речку да и все окрестные дома. Я ворвусь из
Небытия, дав новому себе форму и содержание.
Я дам этому имя, дам имена. Пряжа судьбы
Размоталась, пришло время собирать камни,
Брать дело в оборот. Я не хочу, но вынужден
Стать немного дельцом. Господин мещанин,
Поучите меня немного вашему незамысловатому
Счастью с араукариями. У меня есть кошка, блог
И захудалый костюм. Пока я скверный буржуа.
Еще вчера мальчишка, мечтавший скрыться в
Эмиграции внутренней Касталии, в воздушных
Замках игр в бисер, плюнувший в реальность,
А точнее себе в лицо. Всё изменилось. Мосты
Если не сожжены, то догорают успешно. А как
Сказал Цезарь, алея якта эст. Я, увы для многих,
Могу и окажусь опасным взрослым человеком.
Мы довольно слышали о канатоходце. Я уберменш,
Осознавший способность летать. Так что же
Я еще делаю на вашем холодном асфальте
В августовской ночи бесконечного лета.
Всё верно. Король умер, да здравствует король. Ночное
Садовое кольцо — сырная корка. Холод асфальта,
Немая улыбка, сухие, мне безразличные машины
Летят, а я бегу через ступеньки навстречу самому
Себе. Кончилась юность.
LinkLeave a comment

Damnant quod non intellegunt [May. 28th, 2010|05:01 pm]
Epic Hero
Иногда словам "холодно" и "серо" не нужны сотни дополняющих их эпитетов с оттенками чувств, гаммами светописи по городскому пейзажу, при прочих равных они легко обходятся без усложнения резкими деепричастиями, что врываясь в ткань рассказа, несут завихрения в мысль, или певучими, но ужасно длинными причастиями, всеми этими -щамися и -щемися - скажу прямо, от них тоже что-то где-то щемит.

Порой просто холодно и серо. Скудость слов отражает зеркально то ли скупость ленного ума, хиреющего посредь многоводной пустыни, то ли правду жизни хереющего человека, обращающего проекции своих подсознательных почв еженощно в робкие молитвы, верящего, что сквозь толщу собственной дурости, такой бытовой, столь пропахшей потом, пылью и батоном колбасы, можно пробиться туда, далеко к искринками в небесех, прорваться за бытийные оковы, поверить в чудо мысли, поклониться силе духа, летящего за края видимого и незримого миров. Но нет - холодно и серо.
Link

id est [May. 25th, 2010|06:37 pm]
Epic Hero
Вот вроде бы всё с тобой хорошо, и сам здоров, слава богу, и родители с бабушкой вместе в порядке, рядом девушка, в другой комнате кошка резвится, рыжая с белым, пушистая, на работе порядок, платят неплохо, на жизнь, словом, хватает, образование хорошее, и сам не дурак, казалось бы, достань молескин и иди на качели писать, или погуляй по аллее вдоль речки, и время вроде бы есть, книги есть под рукой, кафе и кино, друзей и знакомых не море, но хватает - только подними трубку; кругом бурлит жизнь, улицы цветут и зеленеют, играет оптимистичная музыка в наушниках, а тебе почему-то так паршиво.
Link

Memento vivere [May. 10th, 2010|01:59 am]
Epic Hero
В силу, точнее немощь, суровой болезни, сразившей мое горло так, что я почти не могу говорить, провожу день дома. Занимаюсь тем и этим, всего по немногу. Были запланированы у меня несколько "тематических" постов — про политику, про армию, еще про что-то. Я их даже написал, даже повесил, но затем тут же стёр. Потому что глупость неимоверная.

А тут вот решил просто подумать. Немного и о жизни. Пока мы с кошкой пытались понять, гроза ли это громыхает или салют, в телевизоре показывали людей на Красной площади. Вот привлекла мое внимание девушка на вид чуть старше меня и того же достатка. Стояла в обнимку с парнем. Снимала салют на маленький замыленный фотоаппарат. То есть не смотрела на залитое морем огней московское небо, обдуваемая прохладцей вечерного бриза, чувствуя прикосновение любимого человека, а вперилась глазом в маленький поцарапанный экранчик, пытаясь хоть что-то снять, заранее понимая, что качество говно, и видно ничего не будет, и вообще потом будет чувство, что зря туда ехали из Новокосино, еще и с мамой разругались, а собаку не выгуляли.

Вот больше всего я боюсь, что кто-то, прочитав предыдущий абзац, побежал в комментарии писать что-то про фотографирование и видеосъемку на мыльницу, осуждать эту девушку или, наоборот, ее поддерживать. Да Бог бы с ней, причем здесь она. Вот приехали мы в Иерусалим в апреле прошлого года, идем по Старому городу, и наша кучка туристов сверкает вспышками во все стороны, пытаясь выхватить стену плача с пасмурным небом, лицо палестинского мальчика за углом, панораму города, купол Аль-Акса, и все это, может быть, и не плохие фотографии, особенно я в желтой кеппи на фоне стены плача, но ведь их же уже тонны как минимум в интернетах. А люди продолжают снимать открыточные виды, зачем? Главное, у тебя пять часов на Иерусалим, или ты в Мадриде проездом, или в Атланте самолет ты упустил. Вот зачем делать эту кособокую фотографию на мобильный телефон, на котором какое-то здание, какая-то улица и какие-то люди. А потом показать на работе коллегам — вот, мол, какие красоты. А они видят смазанную фотографию и кивают да-да, уже особо не слушая.

И все же. Дело не в фотографиях, как вы, надеюсь, понимаете. Человек почему-то боится пережить мгновение, не запечатлев его хоть словом, хоть картинкой. Все эти ваши или, правильнее сказать, наши блоги это попытка наспех зафиксировать убегающее сейчас. Вот ты идешь из магазина, думаешь о делах по работе, об отношениях с любимой, о больной маме, еще о чем, а над тобой сквозь дома медленно тлеет закат, в каких-то невзрачных тонах он тонет за домами и деревьями. А ты берешь телефон и пишешь: "Закат горит как абрикосовый таракан". И ведь, что самое обидное, он даже не абрикосовый ни разу по цвету, а про таракана ты у какого-то символиста столетней давности своровал. И даже не помнишь у какого, но, думаешь, в твиттере никто не вспомнит.

Остановись мгновенье, ты прекрасно. А если оно прекрасно, почему мы его боимся. Может, мы самих себя в нем, как зеркале, боимся, ведь бесконечное "сейчас" растянулось на вечность. А тут больная мама, фото Аль-Акса на мобильнике, больное горло, и ты думаешь: какая к черту вечность, окстись родимый, тебе бы на машину заработать. И ты садишься, включаешь музыку, приносишь чай, отворачиваешь назад шарф, связанный, кстати, мамой, , чтобы не мешал, и начинаешь фиксировать это мгновение. А оно улетает.
Link17 comments|Leave a comment

не думать. [Apr. 16th, 2010|07:03 pm]
Epic Hero
Очень трудно разучиться думать, очистить голову и наполнить ее блаженным счастьем, но cделать это необходимо.

Мысли - вот вирус, несущий боль и страдание людям более 50 веков. Развитие технического прогресса сделало нас только жальче. Больше психов, больше уродов, больше одиночек. Почему? Да потому что мы слишком часто спрашиваем "почему?"

Счастливей всех идиотики со слепой верой. Вот наш идеал! Заветная радость будущих веков.

Достигать этого будем постепенно. Сперва будем убивать текст, оставим только медиасимволы, мемы и смайлики, задача которых нести "лулзы", т.е. чистую радость. А затем будем убивать реликтовых носителей текста, задающих вопросы. И останется улыбчатое стадо, говорящее миру "гыыы", и се будет победа над болью и горем. Начните уже сейчас. Не читайте книг. Не думайте. Не задавайте вопросов. Ищите от жизни лулзов. Станьте человеком будущего.
Link4 comments|Leave a comment

нет антитезиса. нет [Apr. 13th, 2010|07:10 pm]
Epic Hero
Бескрайняя липкая масса современности - чем в нее не кинь, все станет ее частью. Восприятие себя как отдельного от нее давно ложно.

Неспособность дать антитезис привела к пртиуплению всех чувств. У вас осталась только одна книга, зачитанная до тошноты. Что не придумаешь, в ней есть.

Любая концепция бунта сожрана. Не может составное победить целое. А кроме целого нет ничего. Сплошной блин действительности.

Такому бытию противостоит только его отражение, небытие. Замкнутой жизни - абсолютная смерть. Материи умов и вещей - красота разрушения. Но это не ответ.
Link7 comments|Leave a comment

Казус шестнадцатого этажа [Mar. 10th, 2010|03:39 pm]
Epic Hero
[Tags|]

Casus rectus.

«В начале рассказа должен быть неожиданный факт, а не твои дебильные реплики», - прямо говорит мне Л. и, садистски комкая, бросает переданные ей листы, вымученные ночной сладостью чаёв и резкостью кухонного табака. Так писал Достоевский.

Я спокоен и разумен. Прямодушен и независим. Выпрямляюсь, сидя на своей табуретке, и продолжаю пристально смотреть, как в исступлении танцуют уголки ее губ. Л. берет меня за руку и целует.

Я строен и уверен в себе. Флегматичен и непоколебим. Иду на кухню, укутанную масляным чадом подгоревших макарон. Распахиваю правую створку окна и шарю глазами по темному двору, на меня смотрят дома, фонари, всё те же деревья и детская площадка, грязный снег, ночь, в конце концов. Пожираю пустую улицу. И ничего - никакого высшего смысла; проветрил помещение, охладил мозги.

Телефон – в правый карман брюк, наспех одеваюсь-обуваюсь. Лязг ключей и скрежет задвижки. И вот я на лестнице своего второго этажа, слушаю смрад забитого мусоропровода. Смородиновая ночь, два пополуночи, хрусткий мороз, а квартира снята в провинциальной глуши Москвы.

Я тверд и решителен. Вертикален и параллелен шахте лифта в движении. По траектории квадратного винта иду наверх – этаж за этажом. Мимо остаются шприцы, бутыли, бычки в множестве, цветы из пластика и скелеты шкафов.

Пятнадцатый этаж; нет дверной ручки, и от лестницы к лифту не пройти. На шестнадцатом то же. На семнадцатом вот живут люди, а на восемнадцатом насрали аккуратную кучу и закидали ее небрежно влажными салфетками. Скрываясь от вони, бегу вниз. Я кремнист и самодостаточен. Смел, и сел на ступени между 15 и 16 этажами. Чтобы не беспокоили.

Casus genetivus.

«Ты слушаешь?», - спрашиваю я друга по имени Н. – он математик. Бар пахнет потным пивом и деревянной пылью. Н. глотает порциями бельгийское светлое, впуская мои вчерашние похождения.

«Сначала упруго, а потом вянет твоя история, как пингвиний пенис». Глоток. «А вообще неплохо, да. Внимание деталям, эпитеты незаезженные подобраны; вот я пишу больше архетипами». Глоток. «Но стиль скачет всё же. Ты решись».

Читаю дальше. Мой голос дрожит и выглядит по-детски: «Я рожден быть поэтом, но вынужден этой ночью читать с телефона блоги. Лестница мерцает; тухлый треск ламп. Зябко, кутаюсь; хочется в туалет. Пробовал втуне писать наметки будущих творений. Скучно дотошно передавать додуманную мысль. Побуквенное мещанство.

Мой род - аристократия духа. И говорить патетично – тупая фишка, но мне нравится. Играю в тетрис и лыжи, гоночки и змейку. Сжигаю минуты, а что толку.

Лифт остановился полуэтажом выше. Вышли, сужу по голосам, двое. Походили и уехали. Странная вылазка для 4 утра. Подымаюсь и решительно дергаю пальцами мышьяковую дверь с квадратиковым стеклом. Безрезультатно, и я этого ждал. «Ну же, родимая», - взываю к куску окрашенной древесины. Она упорствует. Сопротивляется.

Надписи на зеленой стене слева. «666 – Иоанн Павел II». «Fuck you. Не пиши так больше».

Я стою у двери и понимаю внятно: за ней нет времени».

Casus dativus.

- Простите, вам назначено?
- Да.

Овальный офис оппозиционной организации «О» на Большой Никитской пахнет тухлыми яйцами. Убеждаю себя: это игра ума. Так не может быть. Они хорошие и сражаются с режимом, потому в их здании не может вонять; никому не скажу об этом, никому.

«Уважаемые господа, мне Господом даден талант, который совершенно безвозмездно я готов положить на дело борьбы. Я могу на баррикадах как писать, так и читать пламенные манифесты в стихах. А также в прозе. Мои памфлеты так публицистичны, что Салтыков бы позеленел…»

За суконно красным столом тройка: два полных и лысых, одинаково безликих мужчины и женщина, пившая без всякой причины мою душу. Над ними висели портреты двух наших революционеров-свободолюбов.

Главный кашлянул и, строго взыскующе посмотрев на меня, сказал: «Мы ознакомились с вашим, хм, произведением про казус 16 этажа, что получило хождение в интернете. Откровенно говоря, это говно, да и наше движение вы неприглядно представили. Подите вон».

На улице крепчала капель, и порхавшее солнце не давало взгрустнуть. К черту. В затренированные уши летел Летов.

Через час я был дома. Осторожно, боясь разбить хрусталь мечт, вхожу шахту лифта. Коробка со скрипом ушла вверх.

15 этаж. Выхожу. Никого и ничего, только стройматериалы и признаки ремонта. Захожу обратно в лифт с целью ввести себя в состояние полного покоя души, посетив на пару и 16 этаж. Заношу палец и вижу: кнопки нет, а еще внизу была. Помню, все были. Куда она делась?

Еду на 18 этаж и бегом на лестницу, где по-прежнему укутано влажными салфетками чье-то дерьмо. Вот и мышьяковая дверь с квадратиковым стеклом; разбить его что ли? Но боязно, и нехорошо это. Долблюсь обоими кулаками, что есть сил.

В моей голове проносятся сотни картин того, что будет, коли моя шиза сбудется, и войду туда – в безвременье. Ведь всё уже было, и первый звук еще звучит и последний уже прозвучал. А там лишь алисино зазеркалье – или оно, напротив, по эту сторону двери?

Войду-де и растворю своё Я в бесконечно длящемся мгновении, в точке, являющей рай и ад сразу. Ведь «времени больше не будет». Полнота или пустота; свет или тьма. Спокойное и беззаботное место - до бесконечного безумия? И вообще с чего я решил, что там нет времени.

Casus accusativus.

Математик Н. в гостях сегодня, мы пьем пиво из зеленых бутылок, а Л. на удивление расположена к нашему гостю.

Он что-то чертит фломастером на моей белой доске, объясняя на примерах двухмерного мира, что моя глупость про 16-й этаж не стоит в общем-то ничего, т.к. несостоятельна.

В шутку говорю, сейчас схожу туда, сниму мерки на телефон для полноты конструкции. Выбегаю, и уже на лифте понимаю – забыл аппарат. Бегу обратно. Н., ругаясь, убегает. Обвиняет меня.

Casus vocativus.

Я лежал ночью на полу, на жесткой диванной подушке, и спал, пытаясь говорить с Богом. Он-то, воображал я, находится вне времени и пространство, этого пресловутого шарика, по внутренней поверхности которого мы бегаем бесконечно. Он видел и конец, и начало, конечно.

А что если та дверь и есть вход к нему? Тот вход, которого не будет и после второго пришествия, которое, как начертано, оставит нас всех тут без времени, но в этом шарике. Это так ужасно.


Casus ablativus.

«Сколько можно откладывать?» - спрашиваю себя. За окном всё та же ночь, те же деревья, те же машины и та же площадка. Так же я пожираю пустоту. Тихо встаю, одеваюсь и иду наверх. Останавливаюсь, сжимая молоток в руке, напротив мышьяковой двери с квадратиковым стеклом, замахиваюсь, и ничего. Нет, я не могу и не смогу. Не надо, не стоит разочаровываться. Пойду лучше домой, сделаю сладкого чаю, выкурю сигарету и буду творить.
Link10 comments|Leave a comment

духовности пост [Feb. 20th, 2010|07:39 pm]
Epic Hero
Вот я понимаю, борьба со венерическими болезнями, случайные связи, счастливые лица на социальной рекламе с сердечками и всё такое, но неужели есть хоть один мужчина, которому ок постоянно использовать презерватив? Реально ведь ощущение, как скафандр в открытом космосе. Да и женщине, as far as I know, все эти пупрышки и ребрешки — слабый субститут. Так зачем владельцы резиноделательных фабрик продолжают вводить нас в заблуждение?

Или это такой осознанный императив, который я не понимаю: кайф не тот, но точно без проблем (читай: детей)? Если так, то в целом кондом как идея — отличный символ современной цивилизации. Вышеназваный принцип "меньше удовольствия, но и меньше хлопот" распространяется стремительно на все сферы жизни. Замороженный полупродукт менее вкусен, но его так легко готовить. Футбол по телевизору не так захватывает, но и напрягаться не надо. А дикой природе вообще место на обоях рабочего стола компьютера. Образно говоря, нежелание человека чувствовать окружающий мир и желание отгородиться можно уподобить гигантскому презервативу, облегающему всё тело.
Link49 comments|Leave a comment

шесть миллиардов книг [Feb. 20th, 2010|03:39 pm]
Epic Hero
[Current Music |Nirvana - D-7]

Любую, самую никчемную жизнь можно обратить в книгу. Казалось бы, умерший при родах младенец не видал ничего ровным счетом, но пережитый им миг может быть описан на сотнях страниц — со всеми ароматами волшебных чувств ворвавшегося в его глаза мира, столь нам ненавистного большую часть времени. Или взять старого крестьянина, что прожил отроду восемьдесят лет и дале райцентра не бывал нигде. Сеял и убирал, рожал и хоронил, гулял и плавал, смотрел и думал — циклично, из года в год. Вопрос, о чем тут писать, не должен возникать; в преломлении его незамутненной головы увидеть ровный свет с подачи, конечно, мастера резьбы по слову стоит двадцати сартровых тошнолюбов и сотни картонных героев-игрулек Пелевина.

Это не ода людям и не призыв, посмотрите-де в обыденности человеческого мгновения скрыты тонны сокровищ. Напротив, ценен мир, а человек такой никчемен. Всякий человек на протяжении жизни практически бесполезен и противен самому себе открыто или украдкой. Плод словесных фантазий среднего члена общества — так называемые герои вроде Гамлета или Дон-Кихота, которые, разумеется, являются лишь продуктом отвлеченной мысли.

Подлинная литература воспевает бытие и справедливо презирает человека, утонувшегося в своем грязном сознании. Я говорю не об экзистенциализме; он лишь упивание нечистотами подвалов собственной мысли, извращенное наслаждение от копания в зловонном белье, ныряния в унитаз.

Человек прекрасен лишь в крайне редкий момент просветления что ли, когда всё окружающее словно пронзается невербальным, абсолютным смыслом как сиянием. Великолеп такой миг у Гессе в "Игре в бисер"; magister ludi в молодости вошел в весенний сад и увидал ветку бузины. Всего-то, но как увидал! У меня что-то похожее было от синтеза музыки, солнечных зайчиков на воде, летящих брыг и солоноватого мексиканского ветра единожды. К чему живописать прочее?
Link2 comments|Leave a comment

снег идёт. [Feb. 19th, 2010|05:15 pm]
Epic Hero
Я так много пишу о крысиной возне политики, а ведь, если подумать, что с нее? Оно, конечно, важно в смысле личного благосостояния и будущих деток, но, когда всё бубнишь про А, ссылаясь на Б и обратно, ткется не то что бы кривда, но якобы реальность.

"Якобы реальностью" являются вся сфера новостей, в которой я работаю с восьмого года. Тот заявил, они сделали, взорвалось, началось, упало, приговорили, разоблачен, унижена и т.д. И всё это обильно комментируется армадой экспертов и легионом блогеров. Самозамкнутая система информации висит в воздухе и рисует мир уродливыми штрихами.

К чему мне мир, где снег — или причина транспортного коллапса, или недостающий олимпиаде элемент. У меня вот за окошком молочные тучи пучатся снегом, подходишь, смотришь, а они — летят, вихрясь. А там, где-то за спиной, звенят телефоны, пишутся электронные письма, читаются новости, делаются заявления, люди едут, торопятся и будто бы работают.

А главная работа — побыть с собой. Посмотреть на снег, погулять, подумать и, что-то насвистывая, подмигнуть, не знаю кому. Пустоте улыбнуться. К чему ее бояться?

Плеер в уши, нямку в живот, олимпиаду в глаза, срач в жж для тешенья эго; пьянки, болтовня, путешествия — вечный бег от себя. Вот остановиться у окна и не возвращаться к звенящему телефону, а познакомиться бы с собой без всех этих шумоотвлекающих эффектов.

Вот перед тобой ты. Невзрачный какой-то тип, смерти боится, молчит, смотрит прямо в глаза. И ты ... идёшь обратно к телефону, говоришь "Алло!", читаешь на мониторе про приговор Евсюкову, торрентс.ру, "Мистраль", реформу МВД, Плющенко, Крым, Газпром, Лукашенко, Гугл, а снег-то идёт.
Link14 comments|Leave a comment

in vain [Feb. 15th, 2010|10:59 am]
Epic Hero
Cock of the wood eats rowan berry
You rape a girl, ask her to marry.
Thy martyrdom hath gone in vain.
Wild boar eats pheasant without pain.

Though sparrow gobbles bog bilberry.
You kill a priest and pray to Mary.
Thy chastity hath gone in vain.
Mermaid like Hamlet is a Dane.

Yes, rook returns for green gooseberry.
You curse a god for he’s not merry.
Thy schema, pal, hath gone in vain.
Re-rain the self. You’re insane.
Link1 comment|Leave a comment

Антоша [Feb. 9th, 2010|07:53 pm]
Epic Hero
[Tags|]

Володя больше не мог сидеть в затхлой антрацитовой каморке, провонявшей дырявыми носками и мужским семенем; единственной его отрадой было сочинительство рассказа. Но прочь от фантазий – юноша еще раз перечел последнее предложение и вышел через кварцевый коридор на лоджию покурить.

Над мороженою грязно-сливочной Москвой восходило уже чуть теплое солнце, окрашивавшее торцы домов оттенками тыквенного и грушевого цветов. Осветлялось ярко-бирюзовое раннее небо.

Когда последний пепел улетел, Володя почувствовал слабость после всенощного бдения за компьютером. Он вернулся в тепло и устроился на скрипучей кровати прямо в одежде поверх покрывала. Бледно-карминный плед в клетку был короток: пришлось свернуться клубком. Сон овладевал его головой-гирей, в которой последним чувством было удовлетворение от того, что решена судьба Антоши, протагониста рассказа.

… Быстрее же: надо задернуть пюсовый шпингалет. Тот самый балкон в давно брошенной бабушкиной квартире: банки с соленьями, рваная клеенка, сани, латунные удочки, горчичные лыжи, коробки, книги, болотное тряпье – всё как в сюрреалистичном детстве. Но темно, не просто чернильный мрак, что бывает в новолуние в глуши, а страшнее. Они ломятся сюда, держащий дверь стержень неуверенно колыхается; по ту сторону балконного стекла мёртвая мать – с лицом будто в свинцовых белилах и со стеклянными глазами.

Она молчала и не шевелилась, только пожирала самою мыслью: «Убить». Володя прыгнул и проснулся, кусая подушку и ощущая подергивания в руках и ногах, которыми сопровождались его полеты во сне.

В комнатушке, три на три, стемнело, а соседа, как просматривалось через сумрачные силуэты мебели, уже не было дома. Семь вечера – выяснилось после включения лампочки, сиротливо болтавшейся на проводке. В нежно-оливковом сортире же опять не было света, а эти уроды-соседи ни за что не вкрутят лампы, подумал Володя, вот и я не буду. Положив драную швабру на пути ванильной двери, так что в уборную продолжал попадать минимум света, он уселся посрать. Чумная голова не давала ему покоя и была положена в смоченные холодной водой ладоши.

Опустошить сознание, сконцентрироваться на ничто, как советовал Володе-девятикласснику школьный психолог, вызванный из-за тетрадки суицидальных и извращенных стихов, не удавалось. В голове долбили бесконечная ложь, сплетшаяся из спасительной веревки в петлю висельника, ощущение тревоги и бесконтрольного переживания этого мира в миллионах вариантов. Из его ануса выходили сравнительно ровные порции переработанной пищи цвета шамуа, а из нейронов его мозга выходили любительские постановки разговоров с Лаурой в машине ли ее, на даче ли, у метро, в метро, на эскалаторе, с цветами и без, сегодня или завтра; в то же время звонки или незвонки отцу, ответы и неответы на его вызовы; встречи с Леной и Наташей с самыми фантастическими антуражами и линиями беседы от минималистских порнореплик до диалогов Платона.

Вернувшись с чаем третьей заварки к себе, Володя повел мышью и вчитался в загоревшийся экран. Побарабанил пальцами по терракотовому столу, украшенному свастиками, серпами с молотами, звездами Давида и безынтересными надписями. Посмотрел за окно, и принялся печатать дальше.

…Антоша закрыл засаленную тетрадь, перевернул ее и надписал в графе «для» кривыми печатными буквами КЛАДБИЩЕ ФАБУЛ. Восемнадцать страниц были наконец заполнены, и теперь можно было отдохнуть. За испещренным пылью окном пробегала великорусская равнина с ее редкими кривыми перелесками. Воронежские прерии колыхались в лучах знойного августовского солнца. В дверь купе интеллигентно постучались. Сжавший в руке телефон Антоша замер и беззвучно сидел дальше.

Постучались настойчивей. Потом еще и еще раз. «Кто?» - наконец спросил он. «Сестра твоя, Бреви Концис», - отвечал тонкий голосок.

«Открываю».

Вошла хрупкая девица в палевом летнем платьице. Пристально вглядываясь в Антошу, она села напротив.

«Ну», - спросил он.

Она молчала.

«Ну-у», - нетерпеливо повторил он.

Ответа не было.

В открытую дверь вошли двое и зарубили Антошу топором.


Последнее предложение было шуткой из серии тех, какими Володя помечал место, где он остановился, так как рассказ был реалистичной драмой с уместными элементами постмодернизма. А когда он продолжит, сцена с топором просто будет удалена, а в другой раз на их месте могут оказаться зомби или даже перенесшаяся во времени конница Чингисхана. Кто-нибудь да и пришьет временно Антошу – главного героя этого рассказа-эпопеи, суть которого состояла в экзистенциальных страданиях этого лузера, который ко всему прочему еще и нарисован как постмодернистский ироничный портретик Чехова. Для этого кусочка Володя воспользовался русско-английским словарем и соорудил имя Бреви Концис.

Теперь, прогуливаясь по комнате (три шага до шкафа, два шага обратно), особое наслаждение автору доставила та мысль, что спонтанно появившаяся фамилия до неприличия схожа с именем фаулзовского «мага», что позволило ему пуститься в воображаемое чтение отзывов восхищенных критиков и сухого изложения в английской википедии об эстетической утонченности, о саде папоротниковых тропинок по Борхесу, о контекстуальной многослойности этого произведения, выразившего впервые чаяния поколения, выросшего после падения советской империи.

Голосом сиэтлской шпаны запел телефон, и его маленькие динамики, не справляясь с «грязной» музыкой, издавали хрипящие, свистящие звуки, будто входящий звонок наступил ему на механическое горло.

Это была Лаура, лаконично уведомившая: ему быть через сорок минут на Белорусском вокзале, так как она-де едет. Хотелось рассыпаться в проклятьях и неостроумно пожелать что-то но на деле Володя заметался в отчаянных поисках вещей хотя бы сомнительной чистоты; процесс сопровождался прилизыванием грязных темно-каштановых волос и поливанием лососевого тела изрядными порциями дешевого китайского одеколона, способного, пожалуй, по своей едкости ноток перебить самый жгучий пот.

…Перрон был почти пуст, и ее грязно-фиалковый полушубок Володя приметил издалека. При его появлении Лаура не изменилась в лице, и он попытался объясниться, запинаясь и путаясь в вязи слов, но без толку: на попытку приобнять она оттолкнула его с нескрываемым отвращением. Не помогли и общие вопросы.

Электричка, которая должна была увезти Лауру к родителям, тем временем, тормозя, подъезжала. Наблюдая прибытие поезда, Володя прокручивал в голове варианты того, что же можно сделать. Лаура выдержала невероятную для ее темперамента театральную паузу, и поезд был ей, конечно, на руку, ведь паузы, как и всё ценное и оттого преходящее, надо подавать в верно взвешенных порциях.

Сделав шаг к остановившемуся составу, Лаура вполоборота высказалась. В ее полном трагизма лице словно говорили тысячи лишенных чести тургеневских девушек, через ее глаза смотрела юная Аня Каренина, готовая не выходить замуж, а уехать к черту на рога от такого придурка. Резкость же орхидеевых губок, говоривших скверный, кстати, текст о том, что это всё, больше звонить не надо, была завоеванием двадцатого века, когда женщины получили право на подобную резкость.

Для мужчин итогом столетия стали признание невозможности картезианского cogito, что в свою очередь означает бессмысленность прогресса и всей цивилизации, и покаяние в женоподобности. Говорят, если мужчина не убивает, он бабится. Володя, глядя на всё уменьшающийся последний вагон, плакал навзрыд, слёзы скатывались по обеим его щекам и от крепкого мороза превращались в ледяные шарики, у него текли бурным потоком сопли, а всхлипывания душили.

… Перед общежитием Володя зашел в супермаркет-коробку, где купил хлеба и сырок на ужин. Его уволили за разгильдяйство с работы месяц назад, и денег почти не оставалось.

Вернувшись в клетушку, он забодяжил утренний чай цвета старого золота и стал быстро поглощать бутерброды с сыром. Соседа всё не было, и Володя вернулся к работе над рассказом. На этот раз он открыл «Палату номер шесть» и решил подражать стилю, однако далее вырванной фразы «покой и довольство» дело не пошло. Стал писать бред злобно и страстно одновременно.

Однако Антошины кусочки собрались воедино, и он воскрес. Потом подошел к изумленной сестре, методично изнасиловал ее, добавив в конце: «Теперь встань и иди».

Затем он вышел в коридор и прошел по грязному красно-зеленому коврику до проводника, выпил с тем водки из железных кружек и изнасиловал его тоже. За окном в лучах милого солнца расстилалась огромная черноземная равнина, и казалось, ей не было ни начала, ни конца.


Ерунда, блин, подумал раздраженный писатель и, открыв правую затворку окна, закурил, судорожно и невзатяг. На этот идиотский рассказ даже Чехов не ложится, подумал он и принялся одеваться. Снаружи валил снег, а на тициановом крыльце стояли Лена и Наташа в окружении тупорылых поклонников. Он прошел, не глядя на них, даже напротив, выворачивая голову в другую сторону.

Выйдя на перпендикулярную дорогу, он пошел налево, сгорбившись и рассматривая то, как его ноги оставляют отпечатки на свежем бледном покрове. Через плеер Володя услыхал сирены: прямо перед ним на пешеходной дорожке у входа в магазин стоматологического оборудования лежал в луже крови убитый парень. Ошеломленный Володя поспешил перейти на другую сторону улицы и направился дальше – прямо и прямо.

… В новоотстроенной церкви в такой-то час было совсем пусто – только женщина в углу продавала кукурузные свечки и лимонные иконки. Володя ходил, всматриваясь, в эти византийские строгие лица, а они смотрели на него то ли степенно, то ли безучастно. Продавщица в свою очередь бросала косые взгляды, и он, раболепно поклонившись невесть кому на пороге, засеменил прочь. На выходе он подумал, что свечки он покупал последний раз, когда разбились родители.

На пересечении дороги от храма с Загородным шоссе есть пивная, в которая начиналось великое дело, что кончилось пшиком. Там его заманили в «партию» впервые. Они пили до беспамятства, а потом запивали все водкой под детскими грибочками. А потом пошли суровые будни революционной борьбы, против врагов страны, против потребления, цивилизации и прогресса.

Так всё это было красиво на словах ораторов в узких васильковых комнатушках с портретами Дебора и Ницше, с орлами в позолоте, и так нелепо в действии, что он просто сбежал однажды. Три года назад, если быть точным.

… Травмай выплюнул Володю напротив краснокирпичного дома, где и располагалась его комната на четвертом этаже; было одиннадцать вечера. Он поднялся к себе: в кварцевом коридоре было пусто, в комнате темно – соседа всё еще не было. На полу валялась записка коменданта «Освободить помещения до 1 марта в связи с вашим отчислением». Что ж – так вышло, а сейчас, кажется, есть хлеб и старый чай. Холодненький. На компьютере недописанной оставалась история про Антошу.

Выдохнув, Володя принялся играть фуги на клавиатуре.

Труп проводника стали объедать мухи, тьмы которых изрыгнул из себя Антоша. Одним щелчком пальцев он остановил состав и вышел прочь. Мальчик поднял паровоз и двадцать вагонов как некую игрушку и бросил на луну.

Степь лопотала. Поддувал в лицо соленый азовский ветер, и Антоша пошел прочь, наблюдая, как колышется повсюду мертвый стебль. Вскоре он стал ясно слышать то, чего не слышал никогда раньше, и


… «Дай сюда», - требовательно сказала Аня, но ее брат Антон покачал головой, ехидно улыбаясь и покачивая изгибающимся чубчиком. Тогда на правах старшей сестры она отобрала зеленую книжицу и стала издевательски громко читать: «Володя больше не мог сидеть в затхлой антрацитовой каморке, провонявшей дырявыми носками и мужским …» Поезд резко затормозил, и всех резко тряхнуло, как от взрыва. В коридоре закричали.
Link3 comments|Leave a comment

кинофобия [Feb. 8th, 2010|01:21 am]
Epic Hero
В детстве меня укусила собака, пришлось делать много уколов. С тех пор у меня не фобия, но гипертрофированные неприязнь и опасение к собакам. Перед женщинами опять же стыдно. Говорят, чтобы победить страх высоты, надо прыгнуть с парашутом. А мне вот надо убить нападающего на меня бойцовского пса.
Link24 comments|Leave a comment

неопределенность как критерий [Feb. 7th, 2010|08:13 pm]
Epic Hero
«Неприятие неопределенности – признак авторитарного человека», - писал один из «франкфуртцев» Теодор Адорно, и был, конечно, прав. Вот безотносительно всякой прочей макроэкономики я искренне завидую украинцам сегодня — они не знают, кто победит, и потому счастливы. На моей памяти нечто отдаленно похожее было лишь в конце девяностых в моем родном Тамбове, когда равные шансы на губернаторский пост были у коммуниста и условно демократа. Правда «демократа» звали Олег Бетин, и со временем он вступил в «Единую Россию» и прославился высказыванием: «Толерантность?! К чёрту! Гомиков надо рвать. И по ветру бросать их куски!».

Мне кажется, если человеку не хочется, чтобы на выборах была неопределенность, то это диагноз — вроде мазохизма. Так и живем. Нынешняя русская политика это футбол, в котором всё известно наперед на двадцать лет. Известно, кто будет судить, кто забьет и на какой минуте. Всем понятно, почему на поле эти, а те (те) так и не встанут со скамейки. Комментаторам остается угадывать сигналы и микровыражения на лицах. Одна только проблема — зрителям такое развлечение нахуй не упало.
Link19 comments|Leave a comment

Тамас Гуна [Feb. 2nd, 2010|05:55 pm]
Epic Hero
История поездов в русской литературе. Идиот - Вишневый сад - Чевенгур - Москва/Петушки - Желтая стрела.

«Пусть ваш сегодняшний день будет легким, радостным и пронизанным лучами солнечного света, — говорит невидимый динамик герою Пелевина. — этого вам желает популярная эстонская певица Гуна Тамас».

Но такой популярной эстонской певицы нет. Народное творчество телеграфом пишет мне, что Тамас Гуна — «гуна невежества. Одна из трёх гун, или качеств материальной природы в индуизме. Термин также используется в буддизме. Среди трёх гун — саттва, раджас и тамас — тамас считается самой негативной, или низшей гуной материальной природы. Основными характеристиками тамо-гуны являются: тьма, смерть, разрушение, невежество, лень и безумие.»

Отрывок из поэмы «Штат из злата»:

Ты прошла по уличным уродствам,
Растворилась в розовой пыльце.
Не Ахматова, да я ж не Бродский
С лирой мрачной на совке-крыльце.

Тьма, смерть, разрушение, невежество, лень и безумие. Вам алкаю возложить цветы. Сдохните, суки. Ненавижу, блядь. Тва-а-рь, — он захлебнулся в своих соплях и, уткнувшись мордой в две ладошки, сел, хлипая, в уголок. На Большой Никитской он провожал уличную незнакомку от паба до желтого нью-йоркского такси; океан не помеха. Хитро, помахав в небесах, ему подмигнул любимый рыжий храм-лис. Сталин умер, вы разве не слышали? Чего же молитесь за победу любимой футбольной команды и спорите о количестве аллилуй. Я видал украшенный зеленью алтарь и полный неф роз.
Link1 comment|Leave a comment

удивительное время [Jan. 29th, 2010|06:03 pm]
Epic Hero
[Current Music |ЛТ — Ружовые Акуляры]

«Это было удивительное время», — скажем мы своим внукам, если переживем мировые войны (две с половиной), конец нефти и смерть Путина.

С кем не поговоришь, вроде умный человек. Встану рано поутру, посмотрюсь в зеркало, поговорю; ну, всяко умный человек. Говоришь: «Так жить нельзя». Двойник вторит: «Нельзя». А ведь умный человек, с виду.

«Плохая партия. Плохой Путин. Плохие коммунисты». И всё alter ego кивает, сука.

Мокрицами идут люди по сонным столицам. Пришло потепление, снеговые ручьи слились в комовую грязь по-около дорог. Я иду, да много ли кто идёт.

«Мы должны делать», — робко говорю. За страх грызёт печенка; кишками пучится совесть.

«Никто не делает ничего, видишь?», — уверенно отвечаю. Ржа детской площадки смотрит на меня и ничего не говорит, ей вторят скучившиеся с голубями утки, скользкие ступеньки, палевые светильники на бетонных шестах, скрученные в бессмыслицу провода наушников и, конечно, лица-мокрицы.

«Скажи хоть меткую фразочку, наконец», — бормочет едко тщеславие.

«Дорогое, тщеславие. — скажу я — иди в жопу. Сколько можно говорить, когда плохая партия, плохой Путин, плохие коммунисты. Так жить нельзя. Никто не делает ничего, видишь? Мы должны делать. Это удивительное время».
Link3 comments|Leave a comment

. [Jan. 25th, 2010|06:20 pm]
Epic Hero
Одесную Одессы
чёрные мессы.
Не ссы.
А дальше Крым.
Крам.
Крум — нападающий сборной Болгарии по квиддичу.
К слову.
К лову и зверь бежит. И жид, и лях.
Хоть сядь, хоть ляг.
Палама, телема и прочая няшка.
Ваш гид в ортодоксию -
мистер Говняшка.
Кролик Яшка убит молотком.
Гугл дот ком.
Найдется всё.
Но ничего не терялось.
Да, я лось.
Даёшь эмансипацию.
Прокрастинацию.
Реинкарнацию.
Хер.
Фи.
Ижица.
Была бы книжица.
А, впрочем, нет.
Уеду-ка в Одессу.
И десу, десу, десу.
Link4 comments|Leave a comment

в.м.п.п.к. [Jan. 24th, 2010|11:39 am]
Epic Hero
- Владимир Владимирович, а передайте-ка мне вот этого дивного сахарку.
- С превеликим удовольствием, Даниил Батькович. Паче, что говорится, чаяния.

Мужчины, Набоков и Хармс, перглянулись и, чашкосотрясая, рассмеялись. Немного чая пролилось на скатерть, белесую на стародубовом столике.

„А булок нет?” - спросил вдруг Хармс. „Вроде нет.” „Жаль”. „Вот и я сказал: жаль. А все отчего?” „Отчего?” „Да просто так. Это-то и самое страшное”.

Помолчав немного, они подошли к окну набоковского особняка. На Большой морской было неуютно, сыро. Только сновали призраки.

Часы тем временем пробили час пополудни. В залу вошла Валентина Матвиенко в фартуке и с подносом. „Господа изволят коньячку?”
Link2 comments|Leave a comment

с.с.н.ч. [Jan. 23rd, 2010|04:08 pm]
Epic Hero
- Александр Всеволодович. Ну, Александр Всеволодович. Ну, возьмите, а? Это же Сами-Знаете-Кого.

В Вермонт весна в этом году пришла рано. В саду, уже начавшему укутываться зелеными газовыми шалями, стояли двое: писатель Саша Соколов и первый заместитель руководителя администрации президента России Владислав Сурков. Пели малиновки где-то в чащобе. Палило мартовское североамериканское солнышко.

"Александр Всеволодович, вы ведь были за "Школу"-то посвящены самим Владимиром Владимировичем в орден Сирина".

"Был", - гордо отозвался русский Сэлинджер, как окрестили его забияки пера. "Но Сами-Знаете-Кому делать там нечего. Эта секретная организация, сопредседателями которой являются Даниил Хармс, мёртвый поэт, и святый Георгий, гроза йеменских террористов, единственная стражница великорусской духовности. Набоков бы, Владимир Владимирович, как вы говорите, в гробу перевернулся, кабы узнал. Подите, сударь, теперь вон."

По переплетенным тропинкам сада первый заместитель руководителя администрации президента России прошел до ворот, вышел, выпил зелья и обратился в Сергия Радонежского. Старец пошел обратно к вилле.
Link2 comments|Leave a comment

з.д.м. [Jan. 23rd, 2010|10:06 am]
Epic Hero
Дмитрий Медведев проснулся в субботу рано, в 8:40. Жена и дети еще спали. Со сделанным наспех кофе он уселся на кухне. Открыл томик Симеона Нового Богослова, прочел несколько переводных виршей и закрыл. В заоконье было тихо. Президент принялся беззвучно-монотонно бубнить иисусову молитву, разглядывая при этом паркетовы узоры. В окно постучались. „Наконец-то”. Чуть припорошенный снегом в дом влез святый Георгий, гроза йеменских террористов. „Поможешь?” - спросил президент России. „Неа”, - ответил ангел. „Ну, хоть кофейку попей”. „Это всегда пожалуйста. Булки французские есть?” „Кончились”, - виновато сказал Медведев. „Жаль”, - отвечал ему святый Георгий. И повторил: „Жаль.”
Link13 comments|Leave a comment

д.х. [Jan. 22nd, 2010|09:30 pm]
Epic Hero
Каждый день ровно в 13:14, отдавая должное магистру де Моле, Владимир Путин выпивал стопочку зубровки. В четверть второго к нему беззвучно вошел Даниил Хармс. Он подошел неспешно, достал из сюртука жухлый желтый огурец и ударил изумленного премьера по лбу. Овощ раскололся вдрызг. Затем Хармс откланялся был таков. Придя в себя, Путин сделал две вещи. Сперва отправил в литинститут телеграмму следующего содержания: "Вы еще узнаете меня с плохой стороны". А потом в чем был, т.е. в банном халате и пушистых тапочках, выбежал вслед за наглецом. Стоял серый, снежный мороз, ветерело. Так Путин и бежал без остановки до самого памятника Маяковскому, где его повязал ОМОН за участие в митинге несогласных. При этом его непрерывно щипали за лицо, думая, что это маска. Вот так мертвый поэт подставил главу российского правительства.
Link6 comments|Leave a comment

god (из неизданного) [Jan. 20th, 2010|09:11 am]
Epic Hero
For thou art in heaven,
And I am in here.
Hey, your being seven
Is harder to hear.
I am daring to
Look there for sense.
But you just laugh too
And shake my cold hands.
Link2 comments|Leave a comment

универсамость [Jan. 11th, 2010|08:01 pm]
Epic Hero
На станции метро Сокол есть такой храм всех святых. И я туда однажды попал.

Много говорят про языческий характер т.н. "народного православия". Смеются от души над бытовой магией вроде "поставлю свечку за свой бизнес" или "с этой иконкой в аварию не попадешь". Ну свечки и свечки, казалось мне всегда, иконки и иконки. Вам-то чего?

Посещение этого храма заставило меня несколько пересмотреть эти взгляды.

Представьте себе обычный супермаркет: длинные полки, заставленные всеми возможными красочными товарами, вы прогуливаетесь и выбираете подходящий по цене и качеству товар, кладете в тележку и у кассы его оплачиваете. Вот нечто подобное представляет собой храм всех святых на Соколе. Верней нет, больше это походит на советский универсам с хамоватыми тетками-продавщицами в белых халатах и запредельными очередями.

Да-да, внутри этого храма стоит множество очередей. Каждая, естественно, к тому или иному святому, который, как мнится толпе, готов предоставить им ту или иную духовную (или вполне материальную) услугу. Так, один мужчина в деловом костюме узнавал у всезнающих бабушек, с больным сердцем правильно ли он стал. На что те наперебой послали его через две очереди в третью, пояснив, какие именно надо купить свечи в лавке, чтобы прокачать левел здоровья не на +10, а сразу на +30.

Бабульки вообще все чит-коды в этой игре знают. При этом у большинства из них развита паранойя: вокруг им видятся а) желающие влезть и без очереди и б) оскорбляющие того святого, к которому они стоят. Оскорбление заключается в том, что ты ненароком встал к нему спиной и озираешься по сторонам. Поскольку святые там повсюду, то и шагу нельзя сделать, чтобы кого-то не оскорбить. Такие дела.
Link7 comments|Leave a comment

литературные резолюшнс [Jan. 3rd, 2010|11:16 am]
Epic Hero
В Новом году на письме обещаю избегать бессмысленных иноязычных вставок в текст - ведь они его только загрязняют, n'est-ce pas? Также, судари мои, долженствует мне остерегаться пусканий в словесное использование всевозможных канцеляритов, иных устаревших оборотов, коим место, вестимо, в дурных переводах Ричардсона двухсотлетней давности, а первей всего предложения мои, услащенные всеми эпитетами во флере метафор, не будут, мучая читателя, продолжаться словно бы бесконечно, и так, где казалось - всё, точка, не будут идти все дальше и дальше, словно в погоне за линией горизонта, алеющего на этой морозно-лазуревой зорьке. Постараюсь избегать ссылок на малоизвестные личности - так советовал делать еще Кьеркегор. Не буду конъюгировать будто в анамнезе морфемы и сочленять не благонадежные слова, дабы в когнитивной апофатии не удариться в психоз. Мне будет плевать на читателей, поэтому каждую неделю мы будем проводить опросы, в котором френдам будет предложено оценить, насколько сильно мне было на них плевать. Писать буду мало - не больше семи постов в день. С ума сходить не буду, разве что фыва ржоп ржоп йцук хыр хыр хых.
Link12 comments|Leave a comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]