последний пост в году

Ночь нежна как княжна.
Всё - волшба по Фаулзу.
Снег. Фонарь. И кляузы.
На идиота поясе - мошна.
Облака в штанах
а я построил башню.
И беляк-каштан, ах.
Пьер взрывает пашню.
Бойня номер пять,
Под ананасами блядь.
Куропаток нет в подполье.
Двадцать тысяч лье
словно волк в степи.
Прополз. Терпи.
Играни-ка в бисер
На волшебной флейте.
И Онегин - высер,
И Лолиту пейте.
По утрам с конями.
Бесы. Братья. Люди.
И паденье к яме.
Эстранжер в процессе.
Век без солидада.
К новогодней мессе
ничего не надо.
Только очень тихо,
и играет эхо.
Чу, шагает лихо,
шапочка из меха.

В белом венчике из роз
Впереди идет склероз.
decon

деконструкция Нового года

Псевдосакральный институт "Нового года" в современном обществе выполняет функцию симулятивного маркера циклов - в отличие от традиционных обществ, где ежегодные мистерии действительно символизировали полную смерть и рождение с нуля, он лишь создает иллюзию цикличности.

Вместе с тем, любой, кто пытается эту псевдосакральность разоблачить, оказывается в несколько неудобном положении: все, кто как минимум понимает, что "мистерия" - это не жена "мистера", осознают всю искусственность этого праздника, и тем не менее с радостью поддерживают все связанные с ним условности.Более того, этот "праздник" оказывается супрасоциализированным - окружающие скорее потерпят фашистские взгляды или сексуальные извращения, нежели нежелание праздновать Новый год; подобное поведение будет сочтено девиантным, а ведущий себя таким образом человек будет покаран в том числе и психиатрически.

Причем чтобы стать объектом всеобщего остракизма, достаточно просто не выполнить ритуал самому - не поставить у себя дома елку или лечь спать 31 декабря в 11 вечера, не нужно даже призывать к несоблюдению ритуала окружающих. Тяжелый Angst и тяжелая депрессия станeт следствием такого эксперимента; навязанные языком и общественными институтами категории нудно будут напоминать, что мы лишились, лишаемся всеобщей радости, выбрали отказ от тотального экстаза обновления; терминологически такой протест навязанное нам сознание вырядит в нелепые одежды мазохизма.

А окружающие отреагируют на подобный бунт против традиции с неприятием настолько искренним, что можно подумать, будто они, словно их предки столетия назад, и вправду считают, что несоблюдение одним человеком сезонного ритуала может нарушить мировую гармонию и привести к бедствиям космического масштаба - к тому, что новый год, если его не "встретить" подобающим образом, не наступит вовсе или не принесет ничего кроме бедствий (несмотря на кажущуюся абсурдность, подобный образ мыслей прослеживается хотя бы в расхожей фразе "как новый год встретишь, так его и проведешь").

Подобные бытово-магические эмоции наглядно показывают, что симулятивная сущность современного общества потребления может напрямую аппелировать к первобытным архетипам сознания и даже подсознания человека, минуя хрупкие конструкции эпохи Просвещения; человек не верит в чертей вроде бы, но плюет через плечо, не верит в Бога, но молится во время турбулентности и т.д.; словом, Новый год - верх симулятивной магии, потребность в которой испытывает наше общество (впрочем, спрос этот вполне возможно фиктивен и выстроен).

Особенно любопытно, что корни связанных с Новым годом магических ритулов лежат отнюдь не в далеком древнеславянском прошлом: сам праздник в его нынешнем виде зародился (в значительной мере, был сконструирован искусственно, чтобы "отучить" советcких людей от Рождества) всего несколько десятилетий назад; это служит превосходной иллюстрацией того, что традиция, и уж тем более Традиция, в современном мире (и только ли в современном?) как таковая не существует, а есть только ее ожившая видимость - симулякр.

В России коммунисты переконструировали Рождество в симулятивный Новый год, на западе маркетологи реконструировали самое Рождество, наполнив его новым смыслом; вы спросите, как с этим бороться, я отвечу - никак, сама постановка вопроса загоняет в ловушку. Пытаясь вырваться из одного круга суждений и условностей, мы с удручающей неизбежностью оказываемся в другом.

.

Какое блаженство - в глазах, мнится, потемнело от приятности, разливающейся волнами по организму. Становится теплее, и окружное бытие вновь обретает смысл. Еще пару минут назад, агрессивная действительно травила тебя как гончие зайца, ты был исключен из социального тела, не мог ни думать, ни просто идти. Каждый миг, шаг и взгляд отдавался страшными муками. Не хотелось быть на улице, в автобусе, в магазине, не хотелось просто быть. Импульсы дергали-дергали тебя, будто готовые вскоре порвать вовсе, но ты победил — ворвавшись домой, зашел в туалет и с журчанием ссышь.

Картины

Немецкий романтизм крепко сидит в наших сердцах. Картины борьбы за свободу - пусть и обернется она крепкой навью и обывательщиной - одни из самых сильных переживаний, возможных в современном мире. Будучи в сто крат слабее режима, революционеры бесстрашно бросают ему вызов. Бодрийяр писал, что порнография своим гиперреализмом оставляет нам надежду, что где-то еще есть секс; такие картины оставляют надежду, что где-то еще есть свобода. Не здесь, не рядом, но где-то далеко и, конечно же, неправда.

благодаря этому фильму.

25-летний, если верить профилю, и вотще неведомый мне лжеюзер Лангустарт искренне считает, что понятие "общество потребления" (ОП) стало популярным после французского фильма "99 франков" (2007).

Лангустарт признает, что длительное время не мог понять почему с ОП борются "антиглобалисты и прочие радикалы", однако его прозрению способствовало компаративное изучение "нищей провинции" и "подмосковной олигархии". Дальше мысль скачет. "Но хуже всего [очевидно, хуже социального неравенства], - пишет блогер, - это уничтожение человеческого капитала, а следовательно и социальных институтов". А без последних, по мнению Лангустарта, немыслимо само государство.

На самом деле это любопытно: нравственную "правоту" антиглобалистов Лангустарт признает, поразившись как Гаутама нищете русской провинции, возлагая на "общество потребления" вину не только за это, но и за деградацию людей. ОП, оказывается, опасный антисоциальный и антигосударственный феномен, подрывающий устои нашей "нормальной" жизни. Где, интересно, лекало нормальности? Мы пока слышали лишь замыленные отсылки к просвещенческим химерам: "человеческий капитал", "социальные институты", "государство". ОП не существует, так же как и не существуют вышеперечисленные образы. А то, что не существует, не может ничего и уничтожить. Уничтожить могут люди, а их поведение определяется дискурсом, а дискурс поддерживают в целости и сохранности такие лангустарты.


Цитата целиком:
Чувак из фильма "99F" проклинал общество потребления.
Он называл себя ужасным плодом этого самого общества.
Благодаря этому фильму, термин consumer society (общество потребления) популяризовался в среде среднего класса.
Я долго не мог понять, почему это явление так гнобится антиглобалистами и прочими радикалами.
А потом понял, когда увидел всю ширину экономического спектра от нищей провинции, до подмосковной олигархии.
Но хуже всего, это уничтожение человеческого капитала, а следовательно социальных институтов.
Чье наличие в государстве и создает качество этого самого государства.
Кто хочет понять больше, но особо не запариваясь, позырьте комедию "Идиократия".
http://langustart.livejournal.com/158455.html

рассказ "рассказ"

24 декабря. Друг мой Сирин,

Снова тревожу твой покой. Приготовься услышать очередную нелепицу. Я только что вышел из католической церкви, перешел переулок, зашел в кафе, взял кофе, достал лист бумаги, ручку и пишу теперь тебе. За окном - широким и пластиковым во всю стену, вместо стены - темень. Идет снег. Я купил черный американский кофе, маленькую дозу, добавил корицу, мускатный орех, ваниль, сахар и молоко - собственно всё, что у них было. После этого у меня в кармане осталось пятьдесять рублей мятой бумажкой и два рубля монеткой. И всё. Играет "Нирвана".

Не подумай, что жалуюсь - мне, честно, уже все равно. Письма тебе, Сирин, — последнее, что, похоже, мне остается. Пишущий осилит бумагу, но не я — рассказ.

Брат, он выжрал меня теперь полностью. Рассказ убивает меня каждую секунду, и это не метафора: его метастазы берут за глотку, взрывают сердце, отключают мозговые синапсы. Мой организм-машина стремительно обращается в мешок с костьми, тюфяк.

Я его знаю до конца, узнал сегодня на пути на работу в утреннем вагоне метро, где кроме меня было лишь двое - итого нас было трое, что, кажется, важно. Не знаю, хочешь ли, чтоб я открыл тебе финал, но в любом случае не могу этого сделать. Обратить этот рассказ в слова нельзя, а положить на бумагу тем более. Я бессилен, Сирин, немощен - есть образы и чувства, нет слова. Его нет и в конце рассказа. Понимаешь, друг? В конце нет Слова. В начале оно было, а по завершении надоевшей всем пиески его нет. И не пустота тоже. Не умею сказать, прости.

Отчего, ответь, одни сидят тут, другие идут там. Сценарий закончен, реплики произнесены сполна — вот ощущение. Актеры и зрители ходят и сидят устало, не понимая почему, антрепенер их не выпустит из театра. Мне, впрочем, осталось в нем не так долго. Я не боюсь умереть. Теперь не боюсь. Сирин — tat tvam asi.


12 декабря. Сирин, брат мой,

Я был прав, писав тебе о задуманном рассказе. Это будет гениальнейшая - без ложной скромности - вещь в истории человеческой словесности. В нее войдут гомеров размах и чувственность Шекспира, логика Гегеля и достоевская психологичность, кафкианский ужас и надежды Гессе - словом, все те крупицы хорошего, запредельного, что нашей кучке мартышек удалось выдавить из себя за две сотни поколений.

В буквальном смысле я поглощен рассказом теперь - думаю о нем просыпаясь, завтракая, садясь в автобус, спускаясь в подземку, глазея в компьютер, то есть всё время. Это словно благославение некой Высшей - не сочти за суеверие или блажь - Силы. Я, искавший писательства, великого писательства, добрые (или злые?) семь лет, теперь преодолел словесную импотенцию и вот-вот рожу его - этот самый рассказ. Как греческие боги оплодотворяли себя, моя мысль зачнется в себе.

Знал бы ты, брат, как я безумно счастлив. Сейчас я пью кофе безо всего, и отсутствие сахара подслащивает мою безумную улыбку, невыводимую ничем, ни погодой, ни людьми низшего порядка. Тут рядом есть, старинным языком выражаясь, латинский храм, его рыжесть кладки и два микроготических шпиля вкупе дают образ затертого и обиженного лиса. Надо будет сходить туда.


1 декабря. Сирин,

Ты все не отвечаешь, но рискну вновь писать тебе. Сегодня день того стоит: если я не ошибаюсь, очень долгая черная полоса в моей жизни прервалась. Еще вчера, засыпая, я боялся завтрашнего дня - три линии моей жизни дошли до катастрофы — каждая по отдельности и все вместе. Я шел вчера по торговому центру и думал прыгнуть вниз; да, умирать не хотелось, страшно было боли и конца всего этого, но ведь и жить, брат, не хотелось. Ни капельки.

Но теперь все это, кажется, в прошлом. Сегодня свершилось нечто чудесное и во всех отношениях удивительное.

Ты знаешь, как я терпеть не могу рекламные буклетики, которые норовят всучить в руки на выходах из метро. Так вот сегодня мне такой умудрились дать. Там было лишь два слова черной краской по белому глянцевому флаеру: "Вся правда". С другой стороны адрес - где-то неподалеку. Созвонившись с другом, я с его интернет-помощью вышел близ этого места. Адрес оказался недействительным, телефон выключился от разрядки, я же остался посредь переулка - с одной стороны какая-то церковь не наша, с другой американская кофейня, откуда я и пишу тебе сейчас эти строки. Знаешь, если я не ошибаюсь, мне пришла в голову великолепная фабула для рассказа. Прямо сейчас, пока я писал.
паровоз

рассказ "рассказ"

Наверно, это прозвучит смешно — с понедельника из-за чрезмерной занятости не могу сесть и записать давно вынашиваемый рассказ о чуваке, который из-за чрезмерной занятости не мог сесть и записать давно вынашиваемый рассказ. Рассказ будет называться "Рассказ".
паровоз

на тверскую - за границу

С утра - а проснулся я аки барин в 11 - мне довелось глянуть "Вести" да буржуазно-демократический сериал "Агли Бетти" за кофеем с французскими тостами. Так что, отправляясь с Машей, в центр я ни к чему и к "антикапу" в частности готов не был.

Спешу разочаровать - ничего (кроме абсурдного оскала полицейщины) увидеть не удалось. На Тверской стояли автозаки, грузовички с ментами и солдатики внутренних войск - персонажи знакомые по посещениям митинга несогласных на Триумфалке.

Не зная, что они ждут, я отметил, что для тысяч прохожих и автомобилистов именно несоразмерная реакция создает событие, привлекает внимание. Столь массированный ответ на угрозу со стороны 50 человек если не легитимизирует последних, то признает их сущестование. Повесьте на школьном туалете для мальчиков объявление "Мастурбировать запрещено"... Автозаки играют роль объявления.

Сходив в "Фаланстер", мекку стареющих хипстеров, где были приобретены эссе Бодрияра, брошура по диссеру и последний роман Павича, я возвращался к метро. Оцепление уезжало - видно, не дождались. Трогательно выглядела сцена, где семь солдатиков помогали заглохшему пазику тронуться - толкая его. Я остановился посмотреть на шоу варваров: удавки общества, не могущей завести и автобус. По лицу скользнула тень улыбки: наверно так после 476 г. население Италии смотрело на германцев, не дюживших с водопроводами. Подчиняясь, но усмехаясь.

Их деревенские лица выражали старание: еще бы остальные уже отъехали. По шапке дадут.

"Заебали эти иностранцы", - сказал один из них, кивнув на меня. И впрямь: на мне были нерусские бренды одежды и ipod. Видно, как не славянофильствуй, а я им не сородич. Об этом и Пушкин писал в "Истории села Горюхина", но об этом мы поговорим в следующий раз.
паровоз

***

Мне бы книгу выдать.
Только вот о чем?..
Не могли бы вы дать
Мысли, чтоб ручьем
Потекла словесным
Вереница слов -
Крайне полновесным
Будет мой улов.
Достоевский, Кафка,
Я за ними в ряд.
И перо-удавка,
И бумага-яд.