?

Log in

No account? Create an account
vorewig [entries|archive|friends|userinfo]
Epic Hero

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

(no subject) [Oct. 2nd, 2011|03:58 pm]
Epic Hero
И если только тихо, тускло,
Тайком туда-то гонит ветер.
Я разбегусь, нажавши "выкл.",
Слезу утру дождя-сарая.
К чему пить водку, чистить
Ружья. Как сапоги они
Промокли. Мы шли назад,
Но нас настигли, и мы
В пустом чехле сгораем.
Как тот в Париже спит
С девчонкой, и побок
Чемберлен и книги.
Танцует джаз волчара
Стыдный, не смотрит
В зеркало ночами, и
Понимает — это я же.
Тот самый я, как ворон,
Птица. Когда уносит
Грязь ручьями, нам
Остаются только лица.
Link1 comment|Leave a comment

Зеленая палочка [Sep. 11th, 2010|11:41 am]
Epic Hero
[Tags|, ]

Мы прошли житню, прошли и ригу. Сами эти слова, казалось, сошли со страниц любой его книги. Я не умею описывать деревья, не знаю, как пахнут цветы, не вижу, что прячет небо. Я пью кока-колу.

Вдали, за старым садом и большим прудом, – деревня, где живут люди. Сто лет прошло. Правнуки тех, кого учил покойник, живут себе с покосившимися заборами. Чему научились? Ползут бабки, гакают гуси, коты зевают, поглядывая на собак. Я прохожу дом Волконского, попивая из красной банки. Дальше – житня, рига, старый сад, заказник. На шести языках просят помолчать. Могила Толстого: травяной курган, зеленая трапеция без крестов и прочих регалий. Сбоку папоротники, спереди цветы в два ряда. А над опушкой все то же небо, что и тогда – в его бумажной Моравии. Вуаля, ля солей, думаю я. Луч летит по дырявым липам, но облака смыкаются, оставляя марево. Решительно иду назад, достаю телефон.

Приятно смотреть на молодых авторов, говорит он. Время – час назад. В строгом черном френче он похож на пастора из Кентукки. Холеная бородка, хитрый прищур, сладкие речи. Он, как я слышал, крупный писатель, публицист и критик. Член жюри. Сзади усадьба, впереди большой пруд, налево за пасекой дубрава. А мы говорим о русской словесности. Приятно смотреть на юношеский цинизм, продолжает «пастор», девяностые годы прошлого века, описанные ими, открывают новые грани. Это было очень странное детство, милое и жестокое. И нам еще предстоит его открыть, ведь брежневские дворы уже вполне описаны поколением, выбравшим теплую пепси-колу, разлитую в стеклянные бутылки в городе Новороссийске. Приятно смотреть, улыбается он, и на новую нелинейность текста, на то, как играют со структурой молодые художники вопреки прихоти издателя.

Впрочем, «пастор» не знает, где зеленая палочка, а я знаю, где – в заказнике. Время – час вперед. Экскурсовод механически повторяет заученные фразы, а мы идем по дому Толстого. В нише посмертный слепок Николая Николаевича, старшего брата. Я закрываю глаза и вижу иную сцену: французский Гиерон, шестидесятый год позапрошлого века, капризный сентябрь, изгибается волной Средиземное море, оттуда – резкий сирокко, за окном шуршат платья, стучат трости. На кровати угасает Николай, Левушка пересказывает последние вести, семейные сплетни, слухи из Петербурга про манифест. Чахотка доедает Николая, кашель рвет его, гнет сильней штормовых валов. Каждый раз он закрывает глаза как в последний раз, а двадцатого сентября – в последний. И всё, Лев идет по соленой набережной, как в никуда, среди чужих лиц, не понимая, как и зачем теперь быть.

Леве было восемь, когда Николай открыл ему тайну зеленой палочки. Есть такая палочка, говорил брат, она скрывает тайну – если ее сказать, все будут жить счастливо. А спрятана она в заказнике, махал Николай рукой в сторону длинных лесов, за старым садом.

Зеленая палочка это Л., думаю я. А Л. – это, что мне не стыдно предъявить бесконечности. Прочее стыдно. Зеленая палочка это и могила без креста, но в цветах. Его последний побег на поезде был полон Л. Он писал, что все счастливые семьи похожи друг на друга, но сам, увы, был несчастен. Он не нашел зеленую палочку, хотя очень хотел, и оттого, умерев, сам стал немного этой палочкой. Ведь он похоронен в заказнике, за старым садом, как и говорил Николай. А под стеклом в его кабинете последняя книга девятьсот десятого – «Братья Карамазовы». Не дочитал. Бросил на фразе «эта Л. его до самой этой последней минуты, до самого даже мига ареста, пребывала для него существом недоступным, страстно желаемым, но недостижимым». И уехал. А я иду, сжимая пустую красную банку и телефон, думаю позвонить Л.
Link2 comments|Leave a comment

не думать. [Apr. 16th, 2010|07:03 pm]
Epic Hero
Очень трудно разучиться думать, очистить голову и наполнить ее блаженным счастьем, но cделать это необходимо.

Мысли - вот вирус, несущий боль и страдание людям более 50 веков. Развитие технического прогресса сделало нас только жальче. Больше психов, больше уродов, больше одиночек. Почему? Да потому что мы слишком часто спрашиваем "почему?"

Счастливей всех идиотики со слепой верой. Вот наш идеал! Заветная радость будущих веков.

Достигать этого будем постепенно. Сперва будем убивать текст, оставим только медиасимволы, мемы и смайлики, задача которых нести "лулзы", т.е. чистую радость. А затем будем убивать реликтовых носителей текста, задающих вопросы. И останется улыбчатое стадо, говорящее миру "гыыы", и се будет победа над болью и горем. Начните уже сейчас. Не читайте книг. Не думайте. Не задавайте вопросов. Ищите от жизни лулзов. Станьте человеком будущего.
Link4 comments|Leave a comment

нет антитезиса. нет [Apr. 13th, 2010|07:10 pm]
Epic Hero
Бескрайняя липкая масса современности - чем в нее не кинь, все станет ее частью. Восприятие себя как отдельного от нее давно ложно.

Неспособность дать антитезис привела к пртиуплению всех чувств. У вас осталась только одна книга, зачитанная до тошноты. Что не придумаешь, в ней есть.

Любая концепция бунта сожрана. Не может составное победить целое. А кроме целого нет ничего. Сплошной блин действительности.

Такому бытию противостоит только его отражение, небытие. Замкнутой жизни - абсолютная смерть. Материи умов и вещей - красота разрушения. Но это не ответ.
Link7 comments|Leave a comment

шесть миллиардов книг [Feb. 20th, 2010|03:39 pm]
Epic Hero
[Current Music |Nirvana - D-7]

Любую, самую никчемную жизнь можно обратить в книгу. Казалось бы, умерший при родах младенец не видал ничего ровным счетом, но пережитый им миг может быть описан на сотнях страниц — со всеми ароматами волшебных чувств ворвавшегося в его глаза мира, столь нам ненавистного большую часть времени. Или взять старого крестьянина, что прожил отроду восемьдесят лет и дале райцентра не бывал нигде. Сеял и убирал, рожал и хоронил, гулял и плавал, смотрел и думал — циклично, из года в год. Вопрос, о чем тут писать, не должен возникать; в преломлении его незамутненной головы увидеть ровный свет с подачи, конечно, мастера резьбы по слову стоит двадцати сартровых тошнолюбов и сотни картонных героев-игрулек Пелевина.

Это не ода людям и не призыв, посмотрите-де в обыденности человеческого мгновения скрыты тонны сокровищ. Напротив, ценен мир, а человек такой никчемен. Всякий человек на протяжении жизни практически бесполезен и противен самому себе открыто или украдкой. Плод словесных фантазий среднего члена общества — так называемые герои вроде Гамлета или Дон-Кихота, которые, разумеется, являются лишь продуктом отвлеченной мысли.

Подлинная литература воспевает бытие и справедливо презирает человека, утонувшегося в своем грязном сознании. Я говорю не об экзистенциализме; он лишь упивание нечистотами подвалов собственной мысли, извращенное наслаждение от копания в зловонном белье, ныряния в унитаз.

Человек прекрасен лишь в крайне редкий момент просветления что ли, когда всё окружающее словно пронзается невербальным, абсолютным смыслом как сиянием. Великолеп такой миг у Гессе в "Игре в бисер"; magister ludi в молодости вошел в весенний сад и увидал ветку бузины. Всего-то, но как увидал! У меня что-то похожее было от синтеза музыки, солнечных зайчиков на воде, летящих брыг и солоноватого мексиканского ветра единожды. К чему живописать прочее?
Link2 comments|Leave a comment

Антоша [Feb. 9th, 2010|07:53 pm]
Epic Hero
[Tags|]

Володя больше не мог сидеть в затхлой антрацитовой каморке, провонявшей дырявыми носками и мужским семенем; единственной его отрадой было сочинительство рассказа. Но прочь от фантазий – юноша еще раз перечел последнее предложение и вышел через кварцевый коридор на лоджию покурить.

Над мороженою грязно-сливочной Москвой восходило уже чуть теплое солнце, окрашивавшее торцы домов оттенками тыквенного и грушевого цветов. Осветлялось ярко-бирюзовое раннее небо.

Когда последний пепел улетел, Володя почувствовал слабость после всенощного бдения за компьютером. Он вернулся в тепло и устроился на скрипучей кровати прямо в одежде поверх покрывала. Бледно-карминный плед в клетку был короток: пришлось свернуться клубком. Сон овладевал его головой-гирей, в которой последним чувством было удовлетворение от того, что решена судьба Антоши, протагониста рассказа.

… Быстрее же: надо задернуть пюсовый шпингалет. Тот самый балкон в давно брошенной бабушкиной квартире: банки с соленьями, рваная клеенка, сани, латунные удочки, горчичные лыжи, коробки, книги, болотное тряпье – всё как в сюрреалистичном детстве. Но темно, не просто чернильный мрак, что бывает в новолуние в глуши, а страшнее. Они ломятся сюда, держащий дверь стержень неуверенно колыхается; по ту сторону балконного стекла мёртвая мать – с лицом будто в свинцовых белилах и со стеклянными глазами.

Она молчала и не шевелилась, только пожирала самою мыслью: «Убить». Володя прыгнул и проснулся, кусая подушку и ощущая подергивания в руках и ногах, которыми сопровождались его полеты во сне.

В комнатушке, три на три, стемнело, а соседа, как просматривалось через сумрачные силуэты мебели, уже не было дома. Семь вечера – выяснилось после включения лампочки, сиротливо болтавшейся на проводке. В нежно-оливковом сортире же опять не было света, а эти уроды-соседи ни за что не вкрутят лампы, подумал Володя, вот и я не буду. Положив драную швабру на пути ванильной двери, так что в уборную продолжал попадать минимум света, он уселся посрать. Чумная голова не давала ему покоя и была положена в смоченные холодной водой ладоши.

Опустошить сознание, сконцентрироваться на ничто, как советовал Володе-девятикласснику школьный психолог, вызванный из-за тетрадки суицидальных и извращенных стихов, не удавалось. В голове долбили бесконечная ложь, сплетшаяся из спасительной веревки в петлю висельника, ощущение тревоги и бесконтрольного переживания этого мира в миллионах вариантов. Из его ануса выходили сравнительно ровные порции переработанной пищи цвета шамуа, а из нейронов его мозга выходили любительские постановки разговоров с Лаурой в машине ли ее, на даче ли, у метро, в метро, на эскалаторе, с цветами и без, сегодня или завтра; в то же время звонки или незвонки отцу, ответы и неответы на его вызовы; встречи с Леной и Наташей с самыми фантастическими антуражами и линиями беседы от минималистских порнореплик до диалогов Платона.

Вернувшись с чаем третьей заварки к себе, Володя повел мышью и вчитался в загоревшийся экран. Побарабанил пальцами по терракотовому столу, украшенному свастиками, серпами с молотами, звездами Давида и безынтересными надписями. Посмотрел за окно, и принялся печатать дальше.

…Антоша закрыл засаленную тетрадь, перевернул ее и надписал в графе «для» кривыми печатными буквами КЛАДБИЩЕ ФАБУЛ. Восемнадцать страниц были наконец заполнены, и теперь можно было отдохнуть. За испещренным пылью окном пробегала великорусская равнина с ее редкими кривыми перелесками. Воронежские прерии колыхались в лучах знойного августовского солнца. В дверь купе интеллигентно постучались. Сжавший в руке телефон Антоша замер и беззвучно сидел дальше.

Постучались настойчивей. Потом еще и еще раз. «Кто?» - наконец спросил он. «Сестра твоя, Бреви Концис», - отвечал тонкий голосок.

«Открываю».

Вошла хрупкая девица в палевом летнем платьице. Пристально вглядываясь в Антошу, она села напротив.

«Ну», - спросил он.

Она молчала.

«Ну-у», - нетерпеливо повторил он.

Ответа не было.

В открытую дверь вошли двое и зарубили Антошу топором.


Последнее предложение было шуткой из серии тех, какими Володя помечал место, где он остановился, так как рассказ был реалистичной драмой с уместными элементами постмодернизма. А когда он продолжит, сцена с топором просто будет удалена, а в другой раз на их месте могут оказаться зомби или даже перенесшаяся во времени конница Чингисхана. Кто-нибудь да и пришьет временно Антошу – главного героя этого рассказа-эпопеи, суть которого состояла в экзистенциальных страданиях этого лузера, который ко всему прочему еще и нарисован как постмодернистский ироничный портретик Чехова. Для этого кусочка Володя воспользовался русско-английским словарем и соорудил имя Бреви Концис.

Теперь, прогуливаясь по комнате (три шага до шкафа, два шага обратно), особое наслаждение автору доставила та мысль, что спонтанно появившаяся фамилия до неприличия схожа с именем фаулзовского «мага», что позволило ему пуститься в воображаемое чтение отзывов восхищенных критиков и сухого изложения в английской википедии об эстетической утонченности, о саде папоротниковых тропинок по Борхесу, о контекстуальной многослойности этого произведения, выразившего впервые чаяния поколения, выросшего после падения советской империи.

Голосом сиэтлской шпаны запел телефон, и его маленькие динамики, не справляясь с «грязной» музыкой, издавали хрипящие, свистящие звуки, будто входящий звонок наступил ему на механическое горло.

Это была Лаура, лаконично уведомившая: ему быть через сорок минут на Белорусском вокзале, так как она-де едет. Хотелось рассыпаться в проклятьях и неостроумно пожелать что-то но на деле Володя заметался в отчаянных поисках вещей хотя бы сомнительной чистоты; процесс сопровождался прилизыванием грязных темно-каштановых волос и поливанием лососевого тела изрядными порциями дешевого китайского одеколона, способного, пожалуй, по своей едкости ноток перебить самый жгучий пот.

…Перрон был почти пуст, и ее грязно-фиалковый полушубок Володя приметил издалека. При его появлении Лаура не изменилась в лице, и он попытался объясниться, запинаясь и путаясь в вязи слов, но без толку: на попытку приобнять она оттолкнула его с нескрываемым отвращением. Не помогли и общие вопросы.

Электричка, которая должна была увезти Лауру к родителям, тем временем, тормозя, подъезжала. Наблюдая прибытие поезда, Володя прокручивал в голове варианты того, что же можно сделать. Лаура выдержала невероятную для ее темперамента театральную паузу, и поезд был ей, конечно, на руку, ведь паузы, как и всё ценное и оттого преходящее, надо подавать в верно взвешенных порциях.

Сделав шаг к остановившемуся составу, Лаура вполоборота высказалась. В ее полном трагизма лице словно говорили тысячи лишенных чести тургеневских девушек, через ее глаза смотрела юная Аня Каренина, готовая не выходить замуж, а уехать к черту на рога от такого придурка. Резкость же орхидеевых губок, говоривших скверный, кстати, текст о том, что это всё, больше звонить не надо, была завоеванием двадцатого века, когда женщины получили право на подобную резкость.

Для мужчин итогом столетия стали признание невозможности картезианского cogito, что в свою очередь означает бессмысленность прогресса и всей цивилизации, и покаяние в женоподобности. Говорят, если мужчина не убивает, он бабится. Володя, глядя на всё уменьшающийся последний вагон, плакал навзрыд, слёзы скатывались по обеим его щекам и от крепкого мороза превращались в ледяные шарики, у него текли бурным потоком сопли, а всхлипывания душили.

… Перед общежитием Володя зашел в супермаркет-коробку, где купил хлеба и сырок на ужин. Его уволили за разгильдяйство с работы месяц назад, и денег почти не оставалось.

Вернувшись в клетушку, он забодяжил утренний чай цвета старого золота и стал быстро поглощать бутерброды с сыром. Соседа всё не было, и Володя вернулся к работе над рассказом. На этот раз он открыл «Палату номер шесть» и решил подражать стилю, однако далее вырванной фразы «покой и довольство» дело не пошло. Стал писать бред злобно и страстно одновременно.

Однако Антошины кусочки собрались воедино, и он воскрес. Потом подошел к изумленной сестре, методично изнасиловал ее, добавив в конце: «Теперь встань и иди».

Затем он вышел в коридор и прошел по грязному красно-зеленому коврику до проводника, выпил с тем водки из железных кружек и изнасиловал его тоже. За окном в лучах милого солнца расстилалась огромная черноземная равнина, и казалось, ей не было ни начала, ни конца.


Ерунда, блин, подумал раздраженный писатель и, открыв правую затворку окна, закурил, судорожно и невзатяг. На этот идиотский рассказ даже Чехов не ложится, подумал он и принялся одеваться. Снаружи валил снег, а на тициановом крыльце стояли Лена и Наташа в окружении тупорылых поклонников. Он прошел, не глядя на них, даже напротив, выворачивая голову в другую сторону.

Выйдя на перпендикулярную дорогу, он пошел налево, сгорбившись и рассматривая то, как его ноги оставляют отпечатки на свежем бледном покрове. Через плеер Володя услыхал сирены: прямо перед ним на пешеходной дорожке у входа в магазин стоматологического оборудования лежал в луже крови убитый парень. Ошеломленный Володя поспешил перейти на другую сторону улицы и направился дальше – прямо и прямо.

… В новоотстроенной церкви в такой-то час было совсем пусто – только женщина в углу продавала кукурузные свечки и лимонные иконки. Володя ходил, всматриваясь, в эти византийские строгие лица, а они смотрели на него то ли степенно, то ли безучастно. Продавщица в свою очередь бросала косые взгляды, и он, раболепно поклонившись невесть кому на пороге, засеменил прочь. На выходе он подумал, что свечки он покупал последний раз, когда разбились родители.

На пересечении дороги от храма с Загородным шоссе есть пивная, в которая начиналось великое дело, что кончилось пшиком. Там его заманили в «партию» впервые. Они пили до беспамятства, а потом запивали все водкой под детскими грибочками. А потом пошли суровые будни революционной борьбы, против врагов страны, против потребления, цивилизации и прогресса.

Так всё это было красиво на словах ораторов в узких васильковых комнатушках с портретами Дебора и Ницше, с орлами в позолоте, и так нелепо в действии, что он просто сбежал однажды. Три года назад, если быть точным.

… Травмай выплюнул Володю напротив краснокирпичного дома, где и располагалась его комната на четвертом этаже; было одиннадцать вечера. Он поднялся к себе: в кварцевом коридоре было пусто, в комнате темно – соседа всё еще не было. На полу валялась записка коменданта «Освободить помещения до 1 марта в связи с вашим отчислением». Что ж – так вышло, а сейчас, кажется, есть хлеб и старый чай. Холодненький. На компьютере недописанной оставалась история про Антошу.

Выдохнув, Володя принялся играть фуги на клавиатуре.

Труп проводника стали объедать мухи, тьмы которых изрыгнул из себя Антоша. Одним щелчком пальцев он остановил состав и вышел прочь. Мальчик поднял паровоз и двадцать вагонов как некую игрушку и бросил на луну.

Степь лопотала. Поддувал в лицо соленый азовский ветер, и Антоша пошел прочь, наблюдая, как колышется повсюду мертвый стебль. Вскоре он стал ясно слышать то, чего не слышал никогда раньше, и


… «Дай сюда», - требовательно сказала Аня, но ее брат Антон покачал головой, ехидно улыбаясь и покачивая изгибающимся чубчиком. Тогда на правах старшей сестры она отобрала зеленую книжицу и стала издевательски громко читать: «Володя больше не мог сидеть в затхлой антрацитовой каморке, провонявшей дырявыми носками и мужским …» Поезд резко затормозил, и всех резко тряхнуло, как от взрыва. В коридоре закричали.
Link3 comments|Leave a comment

с.с.н.ч. [Jan. 23rd, 2010|04:08 pm]
Epic Hero
- Александр Всеволодович. Ну, Александр Всеволодович. Ну, возьмите, а? Это же Сами-Знаете-Кого.

В Вермонт весна в этом году пришла рано. В саду, уже начавшему укутываться зелеными газовыми шалями, стояли двое: писатель Саша Соколов и первый заместитель руководителя администрации президента России Владислав Сурков. Пели малиновки где-то в чащобе. Палило мартовское североамериканское солнышко.

"Александр Всеволодович, вы ведь были за "Школу"-то посвящены самим Владимиром Владимировичем в орден Сирина".

"Был", - гордо отозвался русский Сэлинджер, как окрестили его забияки пера. "Но Сами-Знаете-Кому делать там нечего. Эта секретная организация, сопредседателями которой являются Даниил Хармс, мёртвый поэт, и святый Георгий, гроза йеменских террористов, единственная стражница великорусской духовности. Набоков бы, Владимир Владимирович, как вы говорите, в гробу перевернулся, кабы узнал. Подите, сударь, теперь вон."

По переплетенным тропинкам сада первый заместитель руководителя администрации президента России прошел до ворот, вышел, выпил зелья и обратился в Сергия Радонежского. Старец пошел обратно к вилле.
Link2 comments|Leave a comment

Ars or Arse? Искусство или Жопа? [Oct. 6th, 2008|12:54 am]
Epic Hero
Обратите внимание - я пишу реже. Это означает, что я жалею ваши глаза и извилины головного мозга, что в свою очередь подразумевает более охотное желание с вашей стороны 1) прочитать этот пост и 2) написать на него коммент.

Продолжим тему императивов, накладываемых обществом на творчество. Несет ли искусство социальную ответственность, должно ли оно учить жить, бичевать недостатки или развлекать? Как справедливо как-то во время вечернего променада мне заметил Саня Орлов, набор собственно классических сюжетов (сосредоточимся сейчас на литературе, потому что остальное мне менее интересно) сильно ограничен - большинство книг повторяет всё те же мотивы. И в конечном счете мы читаем "Онегина" не ради истории депрессивного сноба, бросившего девушку, и "Братьев Карамазовых" - не потому, что история про семью из трех братьев и отца очень познавательна и рассказывает нам много нового. Это классическая литература. Собственно литература. Литература per se.

Легко отличить развлекательное чтиво. По нему снимают интересные фильмы. А вот фильмы "Каренина", "Карамазовы" или "Ромео и Джульета" - ерунда полнейшая. Они показывают сюжет, а не технику автора. Потому что не могут. Итак, великие книги имеют банальные жизненные мотивы, однако, мы их читаем, мы ими восторгаемся, мы о них думаем, они заставляют нас звонить тем, кому, мы думали, уже никогда не позвоним. Почему? В настоящих книгах велика даже не сама техника (это следствие), велик социальный императив, message если угодно. Пророчество наших дней, (пост)модернисткий профетизм. Я переворачиваю последнюю страницу новой книги Сорокина или Пелевина, и ничего не слышу. Почему? Да потому что мне ничего и не говорят. Слышать можно и нужно там, где говорят. Если слышать голоса отовсюду, то это называется сумасшествие.
Link7 comments|Leave a comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]