Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

илья -5 лет

Что значит жить в свое удовольствие?

Что значит жить в свое удовольствие? Предположим, мое удовольствие сейчас составило бы взять свою книгу о Достоевском, что лежит в соседней комнате. Но сейчас без двадцати два, и я нарушил данное себе же (хоть и подсказанное) обещание лечь в час, чтобы проснуться в девять, а то и раньше; все успеть, и день начать с пшенных хлопьев. В одном шаге от стола — дверь на балкон, если выйти на который можно увидеть, что дождь кончился. Дать голове немного остыть и вскоре, замерзнув, вернуться обратно.

Эту недоступную теперь биографию я купил много лет назад. Когда двадцатичетырелетний говорит так, следует это понимать, как пять или около того лет; так и было. В свои девятнадцать я работал вечерами в банке. Работал, впрочем, сказано громко. В основном я там перебирал бумажки, отвечал на письма и звонки и ел сендвичи.

Смешные по нынешним меркам деньги казались еще вчера полуголодному студенту порядочным состоянием. За ними в банкомат я и шел тогда, когда заглянул вдруг в "Дом книги". Помню была призрачная холодная весна. Биография Достоевского из серии "жизнь замечательных людей" стоила много, но этот человек был тогда мне дорог как камень, на котором я собирался построить свою жизнь, полную благочестия.

Вычитав пальцем последние страницы мятого уже "Идиота" я, растрогавшись, принял решение вести жизнь доброго человека и написал подруге девушки, обиженной мной задолго до этого, просьбу передать извинения. Когда девятнадцатилетний говорит "задолго", это значит примерно в семнадцать лет. Подруга справедливо заметила в ответ, что писать мне следует напрямую. Этого я уже делать не стал, так как слезы умиления от книги вытер и перекусил. Так не сложилась моя судьба как доброго человека.

Но эта история получила и иную трактовку, где Достоевский перепахал меня. Пошлые формулировки, приевшиеся как мясо в зубах, раз за разом рассказывали о духовном перерождении, зимнем откровении и желании писать идеями, пусть и корявой и путанной формой.

Признать все это или хотя бы часть — набраться смелости. К банкомату я подходил, не имея таковой, но с книгой в руках — редкие интересные вещи я читаю на ходу. Если не оторваться. Действительно не помню, к чему мне были тогда те пять тысяч рублей. На пьянку ли с друзьями, куда я бывало спускал до трети месячного дохода — лишь бы доказать что-то. На поход ли с некоторой девушкой в некоторое кафе с целью поужинать и раствориться в сумерках, что тоже случалось весьма часто. Но лишь через четверть часа я понял тогда, что книга осталась лежать на корпусе банкомата сверху. Я бежал, но напрасно — ее уже не было. Тогда же я зашел и купил такую же, и вот она теперь лежит в соседней комнате, куда я сам ее отдал в стопке с другими. Хотя, возможно, соврал: не исключено, что купил и через пару дней, но это не меняет ничего.

Девушка, перед которой я хотел извиниться после "Идиота", написала мне в последнем письме, что когда я <...>, она <...>. И дальше fare thee well. Возможно, она и правда немного верила в <...>. Возможно, я и сам во что-то верил тогда.

Двух скупых строчек недостаточно. Достоевскому за сорок: он лысеет. Долги. Умирает припадочная жена. Умирает брат. Не написано еще ни одного великого романа. Он едет в Европу с девушкой, которая вьет из него даже не веревки — макроме. Почти что сценарий для фильма о великой какой-нибудь мечте. Человеческой, может быть. Но нет и хэппи-энда. А есть ли он вообще? Главное, чтобы не было анхэппи-энда, а с этим проще.

Вот та девушка послеидиотная, слыхал я, вышла замуж за немца и уехала. В Германии много городов, но ведь могла она уехать и в Баден-Баден, как тогда Достоевский. Была бы красивая закольцовка сюжета, но скорее всего она уехала куда-то еще. И скорее всего счастлива, хоть и разговаривает ночами тайком с собой по-русски.

Книгу я хотел ведь, чтобы проверить, так ли было, не соврала ли энциклопедия. Но теперь я все больше понимаю, что как было — совсем неважно. Быть праведником просто, играть маску циника, плюющего в свою былую святость, смешно. А что нам остается? Что значит жить в свое удовольствие?
илья -5 лет

Меланхолия

Удивительно, насколько пустыми могут стать слова о подвиге или катастрофе, как может выветриться способность сопереживать. Симпатия, эмпатия — патология, изучение патий, пафоса, фобоса, деймоса, меланхолии, как вот, бывает, бежишь по-за Воробьевыми горами, птиц-то и нету, на лавочках сидят-курят иссохшие женщины под сорок, девочки с наколенниками пролетают вниз навстречу, толстый мужчина будто алабамец ест буррито, похожее на шаурму, море-река колышется, пароход идет, пивом нагоняясь, солнце вечернее горит в вышке деловых небоскребов. Те поскребывают-поскребывают, а пароход идет и идет, летят мусор, дрянная музыка и птицы рядом — то ли свадьба, то ли корпоратив. Бегу дальше, за мной, от меня, за себя, за нас всех, а другой пароход детской комнатой захлебнулся в маслянистом пятне. И ни пряника, ни тебе Кирстен Данст. Слезинка, блять.
илья -5 лет

Зеленая палочка

Мы прошли житню, прошли и ригу. Сами эти слова, казалось, сошли со страниц любой его книги. Я не умею описывать деревья, не знаю, как пахнут цветы, не вижу, что прячет небо. Я пью кока-колу.

Вдали, за старым садом и большим прудом, – деревня, где живут люди. Сто лет прошло. Правнуки тех, кого учил покойник, живут себе с покосившимися заборами. Чему научились? Ползут бабки, гакают гуси, коты зевают, поглядывая на собак. Я прохожу дом Волконского, попивая из красной банки. Дальше – житня, рига, старый сад, заказник. На шести языках просят помолчать. Могила Толстого: травяной курган, зеленая трапеция без крестов и прочих регалий. Сбоку папоротники, спереди цветы в два ряда. А над опушкой все то же небо, что и тогда – в его бумажной Моравии. Вуаля, ля солей, думаю я. Луч летит по дырявым липам, но облака смыкаются, оставляя марево. Решительно иду назад, достаю телефон.

Приятно смотреть на молодых авторов, говорит он. Время – час назад. В строгом черном френче он похож на пастора из Кентукки. Холеная бородка, хитрый прищур, сладкие речи. Он, как я слышал, крупный писатель, публицист и критик. Член жюри. Сзади усадьба, впереди большой пруд, налево за пасекой дубрава. А мы говорим о русской словесности. Приятно смотреть на юношеский цинизм, продолжает «пастор», девяностые годы прошлого века, описанные ими, открывают новые грани. Это было очень странное детство, милое и жестокое. И нам еще предстоит его открыть, ведь брежневские дворы уже вполне описаны поколением, выбравшим теплую пепси-колу, разлитую в стеклянные бутылки в городе Новороссийске. Приятно смотреть, улыбается он, и на новую нелинейность текста, на то, как играют со структурой молодые художники вопреки прихоти издателя.

Впрочем, «пастор» не знает, где зеленая палочка, а я знаю, где – в заказнике. Время – час вперед. Экскурсовод механически повторяет заученные фразы, а мы идем по дому Толстого. В нише посмертный слепок Николая Николаевича, старшего брата. Я закрываю глаза и вижу иную сцену: французский Гиерон, шестидесятый год позапрошлого века, капризный сентябрь, изгибается волной Средиземное море, оттуда – резкий сирокко, за окном шуршат платья, стучат трости. На кровати угасает Николай, Левушка пересказывает последние вести, семейные сплетни, слухи из Петербурга про манифест. Чахотка доедает Николая, кашель рвет его, гнет сильней штормовых валов. Каждый раз он закрывает глаза как в последний раз, а двадцатого сентября – в последний. И всё, Лев идет по соленой набережной, как в никуда, среди чужих лиц, не понимая, как и зачем теперь быть.

Леве было восемь, когда Николай открыл ему тайну зеленой палочки. Есть такая палочка, говорил брат, она скрывает тайну – если ее сказать, все будут жить счастливо. А спрятана она в заказнике, махал Николай рукой в сторону длинных лесов, за старым садом.

Зеленая палочка это Л., думаю я. А Л. – это, что мне не стыдно предъявить бесконечности. Прочее стыдно. Зеленая палочка это и могила без креста, но в цветах. Его последний побег на поезде был полон Л. Он писал, что все счастливые семьи похожи друг на друга, но сам, увы, был несчастен. Он не нашел зеленую палочку, хотя очень хотел, и оттого, умерев, сам стал немного этой палочкой. Ведь он похоронен в заказнике, за старым садом, как и говорил Николай. А под стеклом в его кабинете последняя книга девятьсот десятого – «Братья Карамазовы». Не дочитал. Бросил на фразе «эта Л. его до самой этой последней минуты, до самого даже мига ареста, пребывала для него существом недоступным, страстно желаемым, но недостижимым». И уехал. А я иду, сжимая пустую красную банку и телефон, думаю позвонить Л.
илья -5 лет

23

Мне ли роптать на судьбу? Улыбнусь. Я, пожалуй, ее баловень — с моими-то ленью и разгильдяйством я столько всего повидал, послушал за минувшие годы. Мне довелось родиться в красивую, как киевский жовтень, эпоху упадка западных стержней на дикой окраине провинциального городка растерзанного варварами нового средневековья, по драгоценным книгам я собирал крупицы себя. Золотые люди вспышками в небесах, верстовыми столбами являлись мне, и всяк был неслучаен. Я от многих отмахнулся, я разбросал камни, но всему свое время. И кто я, чтобы не делать ошибки. Во мне стрекочут ласковые степи, поют афонские скиты, скрипят колорадские скалы, веют синайские пустыни, искрятся эгейские воды, смеются мрачные питерские улочки, похлопывают по плечу почти родные московские места, калейдоскопом шепчет хор лиц. Вся эта круговерть — и есть мой собственный стержень, опираясь на который я намерен ...
  • Current Music
    Lemongrass — Journey to a Star
sale

Chilly

Ну что же — уже, пожалуй, очевидно, что за оставшиеся пятнадцать часов я не напишу "Облака в штанах", а теперь, допив чай, я вооружусь зонтом и в последний раз ворвусь на холодные или, как сказал бы мой знакомый американский помещик, chilly улицы диких окраин российской столицы, растворившейся в обезличенных потоках живой массы, утопленной своими мыслями, что ползут вспышками и летят ветвеобразно, отчего, хочу спросить, они не видят, что солнце же высунуло свой сизый язык из-за того дома, бьет плашмя и косо по вашим лужицам - китайским по контуру провинциям, по скучающим авто, по накренившимся деревцам и потрескавшейся розовой штукатурке, что ветерок играет легкой вечностью, перебрасывая с ладошки на ладошки мировые правды, ляг, как серфингист, в струю или греби, что лучше, к самому краю мирового стола, свались за его пределы, ты не хочешь быть частью бога, ты хочешь абсолютное Я, вселенскую любовь, полное счастье, со стола далеко падать, хотя, быть может, определенная красота в борьбе против времени, которое выдумали злые люди, и пространства, которое я не оставляю, есть, но дождик за окном ее не знает, поэтому я вооружусь зонтом и в последний раз ворвусь на холодные или, как сказал бы мой знакомый американский помещик, chilly улицы диких окраин российской столицы — в последний раз "красивый двадцатидвухлетний".
  • Current Music
    Jamelia - Numb
  • Tags

Memento vivere

В силу, точнее немощь, суровой болезни, сразившей мое горло так, что я почти не могу говорить, провожу день дома. Занимаюсь тем и этим, всего по немногу. Были запланированы у меня несколько "тематических" постов — про политику, про армию, еще про что-то. Я их даже написал, даже повесил, но затем тут же стёр. Потому что глупость неимоверная.

А тут вот решил просто подумать. Немного и о жизни. Пока мы с кошкой пытались понять, гроза ли это громыхает или салют, в телевизоре показывали людей на Красной площади. Вот привлекла мое внимание девушка на вид чуть старше меня и того же достатка. Стояла в обнимку с парнем. Снимала салют на маленький замыленный фотоаппарат. То есть не смотрела на залитое морем огней московское небо, обдуваемая прохладцей вечерного бриза, чувствуя прикосновение любимого человека, а вперилась глазом в маленький поцарапанный экранчик, пытаясь хоть что-то снять, заранее понимая, что качество говно, и видно ничего не будет, и вообще потом будет чувство, что зря туда ехали из Новокосино, еще и с мамой разругались, а собаку не выгуляли.

Вот больше всего я боюсь, что кто-то, прочитав предыдущий абзац, побежал в комментарии писать что-то про фотографирование и видеосъемку на мыльницу, осуждать эту девушку или, наоборот, ее поддерживать. Да Бог бы с ней, причем здесь она. Вот приехали мы в Иерусалим в апреле прошлого года, идем по Старому городу, и наша кучка туристов сверкает вспышками во все стороны, пытаясь выхватить стену плача с пасмурным небом, лицо палестинского мальчика за углом, панораму города, купол Аль-Акса, и все это, может быть, и не плохие фотографии, особенно я в желтой кеппи на фоне стены плача, но ведь их же уже тонны как минимум в интернетах. А люди продолжают снимать открыточные виды, зачем? Главное, у тебя пять часов на Иерусалим, или ты в Мадриде проездом, или в Атланте самолет ты упустил. Вот зачем делать эту кособокую фотографию на мобильный телефон, на котором какое-то здание, какая-то улица и какие-то люди. А потом показать на работе коллегам — вот, мол, какие красоты. А они видят смазанную фотографию и кивают да-да, уже особо не слушая.

И все же. Дело не в фотографиях, как вы, надеюсь, понимаете. Человек почему-то боится пережить мгновение, не запечатлев его хоть словом, хоть картинкой. Все эти ваши или, правильнее сказать, наши блоги это попытка наспех зафиксировать убегающее сейчас. Вот ты идешь из магазина, думаешь о делах по работе, об отношениях с любимой, о больной маме, еще о чем, а над тобой сквозь дома медленно тлеет закат, в каких-то невзрачных тонах он тонет за домами и деревьями. А ты берешь телефон и пишешь: "Закат горит как абрикосовый таракан". И ведь, что самое обидное, он даже не абрикосовый ни разу по цвету, а про таракана ты у какого-то символиста столетней давности своровал. И даже не помнишь у какого, но, думаешь, в твиттере никто не вспомнит.

Остановись мгновенье, ты прекрасно. А если оно прекрасно, почему мы его боимся. Может, мы самих себя в нем, как зеркале, боимся, ведь бесконечное "сейчас" растянулось на вечность. А тут больная мама, фото Аль-Акса на мобильнике, больное горло, и ты думаешь: какая к черту вечность, окстись родимый, тебе бы на машину заработать. И ты садишься, включаешь музыку, приносишь чай, отворачиваешь назад шарф, связанный, кстати, мамой, , чтобы не мешал, и начинаешь фиксировать это мгновение. А оно улетает.

не думать.

Очень трудно разучиться думать, очистить голову и наполнить ее блаженным счастьем, но cделать это необходимо.

Мысли - вот вирус, несущий боль и страдание людям более 50 веков. Развитие технического прогресса сделало нас только жальче. Больше психов, больше уродов, больше одиночек. Почему? Да потому что мы слишком часто спрашиваем "почему?"

Счастливей всех идиотики со слепой верой. Вот наш идеал! Заветная радость будущих веков.

Достигать этого будем постепенно. Сперва будем убивать текст, оставим только медиасимволы, мемы и смайлики, задача которых нести "лулзы", т.е. чистую радость. А затем будем убивать реликтовых носителей текста, задающих вопросы. И останется улыбчатое стадо, говорящее миру "гыыы", и се будет победа над болью и горем. Начните уже сейчас. Не читайте книг. Не думайте. Не задавайте вопросов. Ищите от жизни лулзов. Станьте человеком будущего.
Постмодерн

Антоша

Володя больше не мог сидеть в затхлой антрацитовой каморке, провонявшей дырявыми носками и мужским семенем; единственной его отрадой было сочинительство рассказа. Но прочь от фантазий – юноша еще раз перечел последнее предложение и вышел через кварцевый коридор на лоджию покурить.

Над мороженою грязно-сливочной Москвой восходило уже чуть теплое солнце, окрашивавшее торцы домов оттенками тыквенного и грушевого цветов. Осветлялось ярко-бирюзовое раннее небо.

Когда последний пепел улетел, Володя почувствовал слабость после всенощного бдения за компьютером. Он вернулся в тепло и устроился на скрипучей кровати прямо в одежде поверх покрывала. Бледно-карминный плед в клетку был короток: пришлось свернуться клубком. Сон овладевал его головой-гирей, в которой последним чувством было удовлетворение от того, что решена судьба Антоши, протагониста рассказа.

… Быстрее же: надо задернуть пюсовый шпингалет. Тот самый балкон в давно брошенной бабушкиной квартире: банки с соленьями, рваная клеенка, сани, латунные удочки, горчичные лыжи, коробки, книги, болотное тряпье – всё как в сюрреалистичном детстве. Но темно, не просто чернильный мрак, что бывает в новолуние в глуши, а страшнее. Они ломятся сюда, держащий дверь стержень неуверенно колыхается; по ту сторону балконного стекла мёртвая мать – с лицом будто в свинцовых белилах и со стеклянными глазами.

Она молчала и не шевелилась, только пожирала самою мыслью: «Убить». Володя прыгнул и проснулся, кусая подушку и ощущая подергивания в руках и ногах, которыми сопровождались его полеты во сне.

В комнатушке, три на три, стемнело, а соседа, как просматривалось через сумрачные силуэты мебели, уже не было дома. Семь вечера – выяснилось после включения лампочки, сиротливо болтавшейся на проводке. В нежно-оливковом сортире же опять не было света, а эти уроды-соседи ни за что не вкрутят лампы, подумал Володя, вот и я не буду. Положив драную швабру на пути ванильной двери, так что в уборную продолжал попадать минимум света, он уселся посрать. Чумная голова не давала ему покоя и была положена в смоченные холодной водой ладоши.

Опустошить сознание, сконцентрироваться на ничто, как советовал Володе-девятикласснику школьный психолог, вызванный из-за тетрадки суицидальных и извращенных стихов, не удавалось. В голове долбили бесконечная ложь, сплетшаяся из спасительной веревки в петлю висельника, ощущение тревоги и бесконтрольного переживания этого мира в миллионах вариантов. Из его ануса выходили сравнительно ровные порции переработанной пищи цвета шамуа, а из нейронов его мозга выходили любительские постановки разговоров с Лаурой в машине ли ее, на даче ли, у метро, в метро, на эскалаторе, с цветами и без, сегодня или завтра; в то же время звонки или незвонки отцу, ответы и неответы на его вызовы; встречи с Леной и Наташей с самыми фантастическими антуражами и линиями беседы от минималистских порнореплик до диалогов Платона.

Вернувшись с чаем третьей заварки к себе, Володя повел мышью и вчитался в загоревшийся экран. Побарабанил пальцами по терракотовому столу, украшенному свастиками, серпами с молотами, звездами Давида и безынтересными надписями. Посмотрел за окно, и принялся печатать дальше.

…Антоша закрыл засаленную тетрадь, перевернул ее и надписал в графе «для» кривыми печатными буквами КЛАДБИЩЕ ФАБУЛ. Восемнадцать страниц были наконец заполнены, и теперь можно было отдохнуть. За испещренным пылью окном пробегала великорусская равнина с ее редкими кривыми перелесками. Воронежские прерии колыхались в лучах знойного августовского солнца. В дверь купе интеллигентно постучались. Сжавший в руке телефон Антоша замер и беззвучно сидел дальше.

Постучались настойчивей. Потом еще и еще раз. «Кто?» - наконец спросил он. «Сестра твоя, Бреви Концис», - отвечал тонкий голосок.

«Открываю».

Вошла хрупкая девица в палевом летнем платьице. Пристально вглядываясь в Антошу, она села напротив.

«Ну», - спросил он.

Она молчала.

«Ну-у», - нетерпеливо повторил он.

Ответа не было.

В открытую дверь вошли двое и зарубили Антошу топором.


Последнее предложение было шуткой из серии тех, какими Володя помечал место, где он остановился, так как рассказ был реалистичной драмой с уместными элементами постмодернизма. А когда он продолжит, сцена с топором просто будет удалена, а в другой раз на их месте могут оказаться зомби или даже перенесшаяся во времени конница Чингисхана. Кто-нибудь да и пришьет временно Антошу – главного героя этого рассказа-эпопеи, суть которого состояла в экзистенциальных страданиях этого лузера, который ко всему прочему еще и нарисован как постмодернистский ироничный портретик Чехова. Для этого кусочка Володя воспользовался русско-английским словарем и соорудил имя Бреви Концис.

Теперь, прогуливаясь по комнате (три шага до шкафа, два шага обратно), особое наслаждение автору доставила та мысль, что спонтанно появившаяся фамилия до неприличия схожа с именем фаулзовского «мага», что позволило ему пуститься в воображаемое чтение отзывов восхищенных критиков и сухого изложения в английской википедии об эстетической утонченности, о саде папоротниковых тропинок по Борхесу, о контекстуальной многослойности этого произведения, выразившего впервые чаяния поколения, выросшего после падения советской империи.

Голосом сиэтлской шпаны запел телефон, и его маленькие динамики, не справляясь с «грязной» музыкой, издавали хрипящие, свистящие звуки, будто входящий звонок наступил ему на механическое горло.

Это была Лаура, лаконично уведомившая: ему быть через сорок минут на Белорусском вокзале, так как она-де едет. Хотелось рассыпаться в проклятьях и неостроумно пожелать что-то но на деле Володя заметался в отчаянных поисках вещей хотя бы сомнительной чистоты; процесс сопровождался прилизыванием грязных темно-каштановых волос и поливанием лососевого тела изрядными порциями дешевого китайского одеколона, способного, пожалуй, по своей едкости ноток перебить самый жгучий пот.

…Перрон был почти пуст, и ее грязно-фиалковый полушубок Володя приметил издалека. При его появлении Лаура не изменилась в лице, и он попытался объясниться, запинаясь и путаясь в вязи слов, но без толку: на попытку приобнять она оттолкнула его с нескрываемым отвращением. Не помогли и общие вопросы.

Электричка, которая должна была увезти Лауру к родителям, тем временем, тормозя, подъезжала. Наблюдая прибытие поезда, Володя прокручивал в голове варианты того, что же можно сделать. Лаура выдержала невероятную для ее темперамента театральную паузу, и поезд был ей, конечно, на руку, ведь паузы, как и всё ценное и оттого преходящее, надо подавать в верно взвешенных порциях.

Сделав шаг к остановившемуся составу, Лаура вполоборота высказалась. В ее полном трагизма лице словно говорили тысячи лишенных чести тургеневских девушек, через ее глаза смотрела юная Аня Каренина, готовая не выходить замуж, а уехать к черту на рога от такого придурка. Резкость же орхидеевых губок, говоривших скверный, кстати, текст о том, что это всё, больше звонить не надо, была завоеванием двадцатого века, когда женщины получили право на подобную резкость.

Для мужчин итогом столетия стали признание невозможности картезианского cogito, что в свою очередь означает бессмысленность прогресса и всей цивилизации, и покаяние в женоподобности. Говорят, если мужчина не убивает, он бабится. Володя, глядя на всё уменьшающийся последний вагон, плакал навзрыд, слёзы скатывались по обеим его щекам и от крепкого мороза превращались в ледяные шарики, у него текли бурным потоком сопли, а всхлипывания душили.

… Перед общежитием Володя зашел в супермаркет-коробку, где купил хлеба и сырок на ужин. Его уволили за разгильдяйство с работы месяц назад, и денег почти не оставалось.

Вернувшись в клетушку, он забодяжил утренний чай цвета старого золота и стал быстро поглощать бутерброды с сыром. Соседа всё не было, и Володя вернулся к работе над рассказом. На этот раз он открыл «Палату номер шесть» и решил подражать стилю, однако далее вырванной фразы «покой и довольство» дело не пошло. Стал писать бред злобно и страстно одновременно.

Однако Антошины кусочки собрались воедино, и он воскрес. Потом подошел к изумленной сестре, методично изнасиловал ее, добавив в конце: «Теперь встань и иди».

Затем он вышел в коридор и прошел по грязному красно-зеленому коврику до проводника, выпил с тем водки из железных кружек и изнасиловал его тоже. За окном в лучах милого солнца расстилалась огромная черноземная равнина, и казалось, ей не было ни начала, ни конца.


Ерунда, блин, подумал раздраженный писатель и, открыв правую затворку окна, закурил, судорожно и невзатяг. На этот идиотский рассказ даже Чехов не ложится, подумал он и принялся одеваться. Снаружи валил снег, а на тициановом крыльце стояли Лена и Наташа в окружении тупорылых поклонников. Он прошел, не глядя на них, даже напротив, выворачивая голову в другую сторону.

Выйдя на перпендикулярную дорогу, он пошел налево, сгорбившись и рассматривая то, как его ноги оставляют отпечатки на свежем бледном покрове. Через плеер Володя услыхал сирены: прямо перед ним на пешеходной дорожке у входа в магазин стоматологического оборудования лежал в луже крови убитый парень. Ошеломленный Володя поспешил перейти на другую сторону улицы и направился дальше – прямо и прямо.

… В новоотстроенной церкви в такой-то час было совсем пусто – только женщина в углу продавала кукурузные свечки и лимонные иконки. Володя ходил, всматриваясь, в эти византийские строгие лица, а они смотрели на него то ли степенно, то ли безучастно. Продавщица в свою очередь бросала косые взгляды, и он, раболепно поклонившись невесть кому на пороге, засеменил прочь. На выходе он подумал, что свечки он покупал последний раз, когда разбились родители.

На пересечении дороги от храма с Загородным шоссе есть пивная, в которая начиналось великое дело, что кончилось пшиком. Там его заманили в «партию» впервые. Они пили до беспамятства, а потом запивали все водкой под детскими грибочками. А потом пошли суровые будни революционной борьбы, против врагов страны, против потребления, цивилизации и прогресса.

Так всё это было красиво на словах ораторов в узких васильковых комнатушках с портретами Дебора и Ницше, с орлами в позолоте, и так нелепо в действии, что он просто сбежал однажды. Три года назад, если быть точным.

… Травмай выплюнул Володю напротив краснокирпичного дома, где и располагалась его комната на четвертом этаже; было одиннадцать вечера. Он поднялся к себе: в кварцевом коридоре было пусто, в комнате темно – соседа всё еще не было. На полу валялась записка коменданта «Освободить помещения до 1 марта в связи с вашим отчислением». Что ж – так вышло, а сейчас, кажется, есть хлеб и старый чай. Холодненький. На компьютере недописанной оставалась история про Антошу.

Выдохнув, Володя принялся играть фуги на клавиатуре.

Труп проводника стали объедать мухи, тьмы которых изрыгнул из себя Антоша. Одним щелчком пальцев он остановил состав и вышел прочь. Мальчик поднял паровоз и двадцать вагонов как некую игрушку и бросил на луну.

Степь лопотала. Поддувал в лицо соленый азовский ветер, и Антоша пошел прочь, наблюдая, как колышется повсюду мертвый стебль. Вскоре он стал ясно слышать то, чего не слышал никогда раньше, и


… «Дай сюда», - требовательно сказала Аня, но ее брат Антон покачал головой, ехидно улыбаясь и покачивая изгибающимся чубчиком. Тогда на правах старшей сестры она отобрала зеленую книжицу и стала издевательски громко читать: «Володя больше не мог сидеть в затхлой антрацитовой каморке, провонявшей дырявыми носками и мужским …» Поезд резко затормозил, и всех резко тряхнуло, как от взрыва. В коридоре закричали.

последний пост в году

Ночь нежна как княжна.
Всё - волшба по Фаулзу.
Снег. Фонарь. И кляузы.
На идиота поясе - мошна.
Облака в штанах
а я построил башню.
И беляк-каштан, ах.
Пьер взрывает пашню.
Бойня номер пять,
Под ананасами блядь.
Куропаток нет в подполье.
Двадцать тысяч лье
словно волк в степи.
Прополз. Терпи.
Играни-ка в бисер
На волшебной флейте.
И Онегин - высер,
И Лолиту пейте.
По утрам с конями.
Бесы. Братья. Люди.
И паденье к яме.
Эстранжер в процессе.
Век без солидада.
К новогодней мессе
ничего не надо.
Только очень тихо,
и играет эхо.
Чу, шагает лихо,
шапочка из меха.

В белом венчике из роз
Впереди идет склероз.
FC

Neither of us can see

В связи с убийством Эстемировой ожидаемо полились потоки говна от людей, называющих себя "патриотами" и "консерваторами". В духе "собаке собачья смерть" и всё такое. Откуда такая ненависть к правозащитникам как к гадам ползучим и омерзительным членистоногим? Чем оправдан созданный им тошнотворный образ?

Неужто их и правда винят - этих донкихотствующих старичков и несчастных женщин - в работе, прости Господи, на иностранные разведки. Да я скорее поверю, что Сурков получает деньги от, скажем, Приората Сиона за разрушение матушки-России - есть, кстати, такие подозрения. В чем их вина? В том, что они верят в сказки восемнадцатого века о разделении властей и правах человека? В том, что хотят нас вернуть в девяностые?

Действительно тогда было так плохо, так сильно падал ВВП. Хорошо, что сейчас его сокращение составило всего-то 10,1% за полгода.

Этот телепатриотизм, сервируемый как апдейт "русской духовности", есть лишь пошлая подделка под немецкий (и шире европейский) романтизм. Там-то действительно был антимещанский пафос, ненависть к филистерству. Нашу же "загадочную" душу с ее презрением к материалистическому Западу не смущают ашаны и форды-фокусы. Действительно, у нас всё хорошо, идите в жопу - как бы читается между строк.

А мне жалко тетеньку. Она хоть верила в свою сказку, была искренной. Пусть как Дон-Кихот, но искренной. Это важно. А ее засирателей, перекрещивающихся пальцами-колбасками по дороге в "Ашан", мне не жалко. Ни капельки.
  • Current Music
    Incubus - Neither of us can see